Комендань полностью

− Сыграйте-ка мне что-нибудь на гитаре. На посошок.

− Ишь ты, на посошок! – кряхтит Тамара, – Гитара-то в комнате зачехлена, родимая. Ну, тащи сюда, что ль…

Несмотря на то, что она заядлая курильщица, голос у неё – совсем не хриплый. Тягучий, густой, отчасти напоминающий голос Арбениной. Оказывается, им отлично петь не только Арбенину, но и Шевчука и даже Цоя.

− Пока Витька курит, – ехидно говорит Тамара и ударяет по струнам.

Сашка снова видит её бойкой ленинградской девчонкой, вскидывающей гитару на плечо, вскакивающей на мотоцикл, мчащейся по широким проспектам Охты, по трамвайным путям, по набережным Правого берега, через Большеохтинский мост под его ажурными арками.

− Вы в музыкалку ходили? – спрашивает Сашка, собираясь вставать из-за стола.

− Какая там музыкалка! Самоучка я…

− А я вот ходил. Правда, всего пару лет. Мне бабуля говорила: учись, потом девушкам нравиться будешь…

− Вот бабуля-то у тебя мудрая! Ты Таньке что-нибудь сыграй – и сразу дело пойдёт!

− Так. Я женат пока ещё, а Татьяна Олеговна вчера была ещё замужем.

− Да она и сегодня замужем. Только она за этим мужем, как в казарме, с этим его “за родину, за главнокомандующего!” Так что я бы на твоём месте уже вовсю действовала…

− Боюсь, закончится атомным взрывом. Как рванёт – так и костей не соберёшь.

− Ещё как соберёшь! Главное – не ссы, – она подмигивает, – Я на твоей стороне.

Сашка фыркает, но как-то по-мальчишески, будто над ним подтрунивает кто-то из взрослых.

− Свечку держать будете?

− Иди уже давай, а то, смотрю, засиделся!

Она поднимается из-за стола и решительно направляется в прихожую.

Всё-таки финский акцент маму иногда выдавал с потрохами.

− Всю осень тридцать девяатого СССР и Финляндия вели переговооры. Сталин решил во что бы то ни стало отодвинуть границу от Ленинграада. Старая граница проходила всего лишь в двадцати километрах отсюда, по реке Сестре. Там, где сейчас станция Белооостров.

Сегодня она особенно похожа на финку: красно-белая кофта в сочетании с зеленовато-коричневой юбкой. Ещё только чепчик какой-нибудь на голову – и можно отправляться в этнографический музей, в раздел “финно-угорские народы”.

− На одном из раундов Сталин сказал буквально следующее: мы ничего не можем поделать с геограафией, так же, как и вы. Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придётся отодвинуть от него подальше граниицу…

За спиной у мамы, на доске, прикреплена карта под заголовком “Советско-финляндская война 1939 – 1940 гг.” Словосочетание, от которого у Артура ломит шею, словно через неё пропускают ток. С каждым движением, с каждой новой маминой фразой боевые действия будто разворачиваются у него внутри, будто его взрослеющее тело пытается упрятать в себя всех этих солдат по колено в снегу, чёрно-белые лапы сосен, бесформенные камни, из которых состоит Линия Маннергейма.

− Карл Густав Эмиль Маннергейм, в прошлом – генерал-лейтенант русской армии, после провозглашения независимости Финляндии вернулся туда и там сделал очень успешную военную, а потом и политическую карьеэру. Практически сразу же возглавил армию и к сороковому году был фельдмаршалом. Ещё в двадцатые гооды финские военные начали строить комплекс оборонительных сооружений на Карельском перешейке параллельно советской границе от Финского залива до Лаадоги.

Артур отводит взгляд от материнской фигуры и переводит его за окно. Вон там, где по вечерам светлеет край неба, за лесными массивами, болотами и метастазами деревень, его предки строили Линию Маннергейма: укладывали валуны среди сосен, чтобы через них не прорвались танки, рыли окопы и доты, натягивали колючую проволоку, и вот теперь он хочет накрыть эти доты своим телом, чтобы они не чернели и не кровоточили там, посреди сказочного изумрудного леса.

“Если предложить Дане сесть в электричку и поехать на Линию Маннергейма, она согласится или нет?”

“Нет, конечно! Ты совсем дебил или как?”

Диалог, звучащий у Артура внутри, заканчивается, едва начавшись. Дана сидит с наушником в одном ухе. Вторым мимоходом слушает Татьяну Олеговну, что-то пишет в тетради. Артур знает её почерк не хуже своего: довольно мелкий, угловатый, словно стекающий по тетрадному листу. Как-то раз он даже пробовал его подделать, но получилось плохо, как, наверное, многое получается плохо в пятнадцать. Мама как-то говорила: когда она была школьницей, все писали друг другу записки. Их можно было хранить и всё время смотреть на почерк. Теперь хранится лишь переписка в воцапе – и то, какая там переписка!

“Ты идёшь в столовую?”

“Зачем?”

“А зачем туда ходят? Есть, чай пить”.

“Я не голодна”.

“Может, ещё проголодаешься?”

Смайлик: девичья фигурка, закрывающая лицо рукой. Этот смайлик хранится в его телефоне примерно как плохая оценка: вести диалог ты не умеешь, сиди уж лучше, в окно смотри!

− К ноябрю переговоры окончательно зашли в тупик. На одном из последних раундов Молотов заявил финнам: мы, гражданские, не достигли никакого прогресса. Теперь слово будет предоставлено солдаатам. Запомните эти слова!