— Ай дорога хорошая? — допытывалась она, целуя Анатолия Степановича.
— Известно, какая дорога, — заскрипел стулом Михаил.
Против юркого Анатолия, который старается держать себя в форме, Михаил выглядит грузным, медлительным.
— Снегу по колено. Кабы не трактора, сидели бы мы, как в западне.
— Да, снежку насыпало будь здоров, — поддакивает Анатолий Степанович, обводя глазами горницу.
Всё как прежде: буфет, комод, видавшая виды ножная швейная машинка. Возле стола — сундук с железными заклепками по углам. И еще — на табуретке ведро с водой. Но это временно, по случаю холодов. С весны вода находится в сенях. Анатолий Степанович слегка вытягивает голову и смотрит сквозь проем между ситцевыми занавесками в залик. Что там нового? Но видит только зеркало и подвешенный на гвоздик динамик.
Анатолий Степанович знает: левее динамика вся стена занята семейными фотографиями. Кто там только ни изображен! Народ большей частью ему незнакомый. А мать, подслеповато щурясь, частенько подходила к снимкам, напоминая сыну:
Анатолий Степанович, с детства глазевший на фотографии тысячу раз, бросал недовольный взгляд на курносого военного с непонятными знаками отличия и Георгиевским крестом на выпуклой груди. «Ишь, вытаращился», — думал он, а матери вежливо замечал, сдерживая зевоту: «Ничего, справный малый».
В присутствии брата, а тем более матери, Анатолий Степанович всегда старался говорить просто. И вообще старался быть таким, каков есть.
— Не хвораешь? — поинтересовалась мать.
— Ну что ты, — отмахнулся Анатолий Степанович. — Ты-то сама как, а-а?
— А ништо, ништо, — поспешила уверить его Настасья Меркуловна.
Михаил достал из буфета вилки, соль. Принес из сеней тарелку с холодцом. Нарезав крупными ломтями хлеб, протяжно вздохнул:
— Разговор у нас с тобой, братуха, дюже серьезный намечается. Так что давай на скорую руку.
Анатолий Степанович торопливо достал захваченные из дому дорогие угощения, вопросительно взглянул на мать.
— Вечеряла я уже, сына, — отказалась Настасья Меркуловна.
Мать расспрашивала о невестке, внуках. Анатолий Степанович отвечал скороговоркой, ждал, что сообщит брат, а пока раскладывал свои угощения на столе, сказал с чувством:
— Желаю тебе, мама, такого здоровья, чтобы бегала ты до ста лет.
Михаил сузил в усмешке глаза:
— Дожить, может, и доживет, а бегать вряд ли сможет.
У Анатолия Степановича в прямом смысле слова кусок застрял в горле.
— Кк-а-к не смо-о-жет?
— А это пусть уж она тебе сама разъяснит.
Анатолий Степанович внимательно посмотрел на мать.
— Что стряслось?
— Стряслось давно, а припекло прошлым месяцем, — хмуро заметил Михаил.
— Ну говори, — пытал Анатолий Степанович мать.
Настасья Меркуловна поднесла ладошку ко рту.
— Ноги, сына, у меня не ходють.
— Как так?
Мать повела глазами на старшего сына…
— Язык не поворачивается у ей такое сказать, да куда ж денешься, коль случилось. — Михаил расстегнул и снова застегнул верхнюю пуговицу на рубахе, что всегда делал в большом волнении. — Отнялись.
Анатолий Степанович недоумевающе уставился на мать, медленно скосил глаза вниз. Из-под широкой и длинной материнской юбки выглядывали ступни ног, обутые в мягкие войлочные чувяки.
— Э-э, — поспешил он придать беседе веселый оборот. — Не волнуйся, мать. Разотру я тебе их спиртом, как молодайка носиться будешь. Испытанное средство.
Тяжеловатая шутка Анатолия Степановича не возымела действия. Настасья Меркуловна натянуто улыбнулась, а Михаил сердито засопел, снова стал теребить пуговицу.
— Как мертвому припарки, так ей твоя растирка. Совсем не то у матери, об чем ты думаешь. Я с врачами толковал, возил её туда. — Михаил назвал ближайший город. — Сказали, не поддается болесть лечению. Возраст…
— Я к этому и веду, — подхватил Анатолий Степанович. — Обыкновенное возрастное явление. У пожилого человека подобная патология происходит нередко. И она порой принимает затяжной характер.
Анатолий Степанович изъяснялся витиевато и нудно.
Мать во время его длинной, изобилующей медицинскими терминами речи безмолвствовала, а Михаил напряженно слушал, пытаясь что-нибудь понять.
— Оно, может, и так, — задумчиво промолвил он, когда Анатолий Степанович умолк, — но матери от того не легче.
Он уселся поудобнее и, помолчав, заговорил:
