Анатолий Степанович с некоторым запозданием понял, что ляпнул неуместную фразу. Таким манером он обычно изъяснялся на службе, желая отделаться от неприятного разговора или уйти он него. «Подлил масла в огонь», — посетовал про себя он. И не ошибся. Михаил приблизил к нему потное гневное лицо.
— Правильно, Толик. Мать же делала все от нее зависящее, как ты сказал, чтобы дать тебе молока, когда кормила тебя грудью, делала все, чтобы ты был сыт, когда в голодном тридцать третьем жевала макуху и пихала тебе в рот, когда в войну отнимала от себя кусок для тебя, делала все, чтобы ты был грамотным, когда посылала тебе в город последние сбережения.
Придавленный язвительностью брата, Анатолий Степанович часто моргал, оглядываясь на залик, где отдыхала мать.
— Об одном жалею, что вызвал сюда такое… — скрипнул зубами Михаил. — Но из-за Валюхи все. И так одни мы с ею. Дети и есть, и нету их. Когда-нибудь ты поймешь это.
Он встал, сдернул с гвоздя замасленный полушубок. У порога задержался, сказал, глядя прямо в глаза Анатолию:
— Одна мать не останется. А тебе я так скажу. Просила она, чтобы схоронили ее тута, коль помрет на стороне. Ну так вот. Ты ее уж давно схоронил. Не оставил в своем сердце места для родной матери. На том и весь мой сказ.
Михаил плечом распахнул дверь, вышел.
— Много ты соображаешь! — глупо прокричал вслед Анатолий Степанович и осекся. Не разбудил ли мать?
Анатолий Степанович лежал на кровати, даже не пытаясь уснуть.
Вспомнилось детство. Иногда в такую же зимнюю пору, когда до красноты раскалена плита, он просыпался, увидев страшный сон, и недоуменно озирался. Сон это или явь? И где он, куда попал? Не угодил ли в самую преисподнюю, о которой рассказывала мать? Там черти жарят грешников. Толя готов закричать, но — слышит рядом мирное сопение брата, узнает свою хату, облегченно вздыхает и, беззвучно ступая босыми ногами, крадется к двери напиться воды.
Разговор с Михаилом оставил в душе неприятный осадок, и Анатолий Степанович искренне мучается. «Ах, нехорошо, нехорошо мы с ним поговорили».
Он мысленно продолжает разговор, негодуя на себя, что не сумел отбрить как следует брата, да и вообще, что приперся сюда на ночь глядя. Разницы, разумеется, не было никакой. И нагрянь Анатолий Степанович не вечером, а утром следующего дня, результат был бы тот же. Но ему неприятно. Неприятно, как любому человеку, чье самолюбие больно задето. Утерявший здесь, в родном доме, напускной лоск, Анатолий Степанович думает прежде всего о себе. Во что еще выльется вся эта история?
Он привык к размеренному, устоявшемуся образу жизни. После работы — сразу домой, и обязательно пешком. Свежий воздух полезен и необходим. Анатолий Степанович идет не спеша, вежливо раскланивается со знакомыми, заглядывается на витрины магазинов — точнее сказать, на свое отражение в них. Потом, нагуляв аппетит, ужинает с супругой. Взрослым детям в такое время суток не до еды. Антонина Петровна стряпает неважно. Во всяком случае, не вкуснее, чем в столовой. Но она занятой, деловой человек. Любит порядок, чистоту. Очень пунктуальна. День расписан буквально по минутам. И то сказать, на носу диссертация. Сожалеет, что и так упустила время. Но это она уж чересчур. Сорок четыре года — отнюдь не препятствие научной карьере. Да и нужна она ей, та карьера! Станет больше получать — и довольно. Говорит Антонина Петровна ровным, бесстрастным голосом. А когда сердится, недовольно поджимает губы. На службе Анатолий Степанович сторонится таких дам. Но на супругу смотрит почти с обожанием. И вот ей, строгой, педантичной женщине, у которой скоро защита, придется сообщить ошеломляющую весть.
Анатолий Степанович словно наяву видит ее губы, бесцветные, когда не накрашены, холодные, с прищуром, глаза. Он знает, что она скажет, и даже слышит ее голос: «Не собираешься ли ты устроить у нас в квартире приют?»
Тогда Анатолий Степанович возразит: «А что, если бы подобное произошло с твоей матерью?» Но возразит не властно, а робко, наперед соглашаясь с супругой. «Не задавай глупых вопросов, — нахмурится Антонина Петровна. — Со своей мамой я разобралась бы как-нибудь умней». Больше она не коснется этой темы, и Анатолий Степанович знает, что не коснется никогда.
Он представляет всё это с каким-то удовольствием, даже со злорадством: «Понял, Миша? Чтобы строить прожекты, надо знать людей. А уж таких, как Антонина, в первую очередь».
Анатолий Степанович ворочается, поджимает под себя ноги. Не услышит Мишка его объяснений с супругой. «Не услышит, — уже без злорадства думает он. — А я вот…» И мысли Анатолия Степановича вдруг бегут совсем в ином направлении.
Да, он доволен женой, гордится ею. Но есть ли у них взаимная теплота, духовная близость? Он перебирает в памяти годы совместной жизни, но не может сказать ничего определенного. Анатолий Степанович с возрастом стал далек от таких эфемерных понятий, как, скажем, любовь. В его представлении она перестает существовать, когда люди начинают совместную жизнь. Но любил ли он Антонину, когда они только узнали друг друга? Так любил или нет?
