— Товарищ у меня есть на кафедре, Валя Пантелеев. Старший преподаватель. Умная голова. Работал над диссертацией несколько лет. Собрал превосходнейший материал. Шеф, ознакомившись, одобрил его работу. Включил Вальку в план защиты диссертаций. И вдруг предложил Вальке опустить в работе ряд моментов. «У тебя, — говорит, — она и без того пройдет. Я обещаю». Все мы люди живые, и все понимаем. Один из наших слабо подготовился к защите. И шеф, чтобы его вытянуть, решил подкинуть ему кое-что из Валькиной работы. Жест, разумеется, не совсем красивый, и Вальке, понятное дело, не очень приятно. Но, с другой стороны, шеф обещал. А слово шефа — лучшая гарантия. И Валька не может этого не знать. Но… — Аркадий Павлович развел руками. — Заупрямился негодник. Не согласился ни на какие компромиссы. Шеф неоднократно с ним беседовал. Случай, в общем-то, беспрецедентный. Обычно больше одного раза шеф себя не утруждает. На этом мирные, с позволения сказать, переговоры завершились. Стали цепляться к Валькиной работе. Причем не по мелочам — по существу. Валька, понятное дело, в амбицию. Затем наступила мирная передышка. Одним словом, предоставили ему время на обдумывание. Однако он остался при своем. В общем, послезавтра — совет кафедры и повестка дня одна: диссертабельность работы Пантелеева… Что это значит, понятно каждому. Одно Валькино слово — и путь к его защите открыт. Но, боюсь, не получится. Я, как друг, пытался Вальку переубедить. Но увы. Клянется быть принципиальным до конца. Закусил удила, никакие доводы на него не действуют…
Кувыкин слушал с таким напряженным вниманием, что как-то подобрался, словно стал выше, сидя на неудобном чурбаке.
— На первый взгляд, шеф кругом не прав, — продолжал Аркадий Павлович. — Но стоит только вникнуть глубже… Да, Вальке обидно. А что, шефу не обидно? Тему, между прочим, он ему подсказал. И ни в чем не отказывал во время работы. Уменьшить лекционную нагрузку? Пожалуйста. Разрешение на командировку? Езжай бога ради. Специальная литература? Нет проблем. Я сам десять лет назад, когда мне было столько, сколько сейчас Вальке, защищался. Но со мной так никто не носился.
Да, шеф тянет такого-то. Ну, хочет он помочь остолопу. Не ему, так другому. Можно Вальке это понять? И можно и должно. Шефу гораздо труднее переступить через свое «я». Возраст, положение. А Вальке что? Умерь свою гордыню, и баста. В жизни так. Чем-то, но надо поступиться. Зато через каких-то полгодика — защита. Еще через столько же — степень кандидата наук. А с его головой это далеко не предел. Ну а не захочет… Строптивость тоже нужна в меру. Вот тебе, дорогуша Григорий, черное и белое. Как ты рассудишь? Молчишь. То-то. В любом деле нужна не только прямота, но и гибкость, эластичность.
Завтра поеду к Вальке домой. Постараюсь убедить стервеца. Больше всего боюсь одного. Как завалят его на совете, уйдет в себя, замкнется, на весь свет обидится. Уж Вальку я знаю. Пропадет парень. А ему тридцать два года. Решил все бросить на весы, но убедить. В крайнем случае, попытаемся провести защиту в другом институте. Но здесь тоже многое от шефа зависит. Эх, Валька, — Маркушин в досаде пристукнул ладонью по столу, — неправильно ты, все-таки, мыслишь. Не так надо.
Аркадий Павлович умолк, неприязненно покосившись на разразившегося тяжелым храпом Фомича.
Кувыкин утирал влажный лоб тюбетейкой, смотрел в сторону. «Черт темный. Дальше своего носа не видит. Напустил туману про чистые воды, зеленые луга и думает, что он пуп. А что ты мне сейчас скажешь? Какой ответ дашь? Соедини-ка свою теорию с практикой. Шиш ты ее соединишь».
Как ни был возбужден Аркадий Павлович, когда произносил свою длинную поучительную речь, он тем не менее был не совсем искренен с Кувыкиным. Назавтра он действительно собирался к Валентину. Но собирался так, просто лишний раз (знай, мол, настоящих друзей) прощупать Валентина. Как-никак, а точку зрения шефа на совете «сам» поручил отстаивать ему — Маркушину. И поручил, быть может, помимо всего прочего, не без тайной мысли найти ключик к несговорчивому Пантелееву. Задание не из приятных. Выходит, что отдувается он за всех. А этого Аркадий Павлович не желает.
— И вообще, — спохватился он, — я приехал отдохнуть.
Маркушин сладко зевнул, потянулся до хруста.
— Чайку бы сейчас, а, Григорий?
И неожиданно наткнулся на пристальный взгляд того…
— И че ж, ты
— К Вальке? Обязательно.
— Обрабатывать, значит. — Кувыкин сузил глаза. — Ишь ты, ангел-утешитель.
— Однако, тезка, — Аркадий Павлович старался сохранить благодушный тон, — тебя, насколько я могу судить, в этой истории мало что касается.
— Эт как поглядеть.
У Маркушина насмешливо дрогнули уголки губ.
— Поговорим лучше о столярном деле.
Григорий Павлович помрачнел.
— Ты мое ремесло не трогай, здесь дело в совести, а не…
— Оставь, — перебил Аркадий Павлович. — Не стоит разводить демагогию. Если хочешь что сказать, говори, пожалуйста, по существу.
— Я и говорю. Пусть парень сам, без посторонних, решает, как ему быть.
— Это я посторонний? — возмутился Аркадий Павлович.
