«А так ли? Песчинку, ясно, ветром сдунет. А весомый камешек? Какая буря ему страшна. Так то — камешек. А тебя, песчинку, ищи свищи, случись что».
Шум пробегающих вагонов тревожно входил в него. Это как на подножке ехать. Хорошо, удержишься, а если сорвешься? Стоит ли в таком случае рисковать?
Теперь уже с завистью провожал он удаляющиеся огоньки… «В город идет. И езды-то всего ничего. Там, на месте, всегда виднее. И проблемы решаются просто, по обстановке. Так зачем же я тогда…»
Аркадий Павлович облегченно вздохнул. «Что я, в самом деле, распсиховался. Самая отвратительная черта, когда чем-то недоволен, ры́ситься на весь свет. От кого я это слышал? Вспомнил (засмеялся), от своего дорогого шефа».
Маркушин потирал озябшие руки, сам себя успокаивал. «Ну и ладно. Все утрясется. А впадать по пустякам в крайности…»
Сердясь, вбежал по приступкам. «Григорий все виноват. Растравил душу, липучка старая. Совесть, совесть… Развез! Сидеть бы тебе,
Аркадий Павлович зевает, торопливо дергает дверь…
В сторожке на ощупь пробирается к раскладушке, с блаженством вытягивает ноги. «Жаль, вечером не пришлось поудить. А утром — какой еще клев будет?»
И кажется вдруг ему, что Григорий, прижатый храпящим сторожем к стене, говорит самому себе, ласково глядя на засыпающего Аркадия Павловича:
Маркушин через силу поднимает голову, прислушивается, борясь со сном.
И последнее, что он помнит, глядя сквозь прищуренные веки на темный квадрат окна, как в угол рамы набивается всё больше и больше белого пуху, и тонкое стекло тихо дзенькает в непригнанном переплете.
«Снег мерещится», — обессиленно роняет голову Аркадий Павлович.
Но ему не мерещилось…
Верховой ветер вспорол тонкую ткань облаков, и они порожнились густым снегопадом. Земля как бы ликовала от покрывающего ее снега и, все еще не веря своему счастью, торопливо примеряла кипенно-белую рубаху.
Ничто так не быстротечно, не сторожко в природе, как ранняя осень. Пугливой белкой скачет она меж зелени, оставляя пряди рыжей шубки. И первый желтый лист золотом полнит душу, вытесняя, казалось, навсегда прикипевшее…
Гостенин был рад и не рад приезду на родину. С одной стороны, в кои-то веки, наконец, собрался. С другой… Почти все лето лили дожди, и погода установилась только теперь, в сентябре, одаряя яркими, солнечными днями. Самое время махнуть на юг, к морю, что он всегда и делал во время отпуска. Алексей Семенович, возможно, так и поступил бы — благо две недели у него еще имелись в запасе. Но заели мать с женой, талдыча одно и то же, и он сдался, хотя и не без сожаления.
Приехав лишь накануне вечером, Гостенин, едва проснувшись, уже думал об отъезде. «А что, — размышлял он, — „командировали“ меня для дела. Сегодня все решу — и назад. А деньги, сестрица Анна, твой муженек мне сам привезет».
Алексей Семенович поспешно откинул одеяло. Можно и до обеда управиться, тогда он и на вечерний поезд успеет. Гостенин привычно провел ладонью по щеке, расстегнул портфель. Все пересмотрев, не обнаружил электрической бритвы. Это обстоятельство еще больше укрепило желание быстрее уехать. Дома побреется. А пока обойдется. Не скоблиться же Колькиным лезвием.
Сестра мела возле крыльца. Отсыревшая листва бесшумно стелилась. А вчера, высушенная за день, она колко хрустела под ногами.
— Где Николай? — нетерпеливо спросил Алексей Семенович.
Анна ответила не сразу, суховато.
— В бригаде наряды пишет.
Гостенин с недоумением отвернулся. Чего злиться? Три года занимала комнаты. Была бы еще родная. А то…
В ожидании Николая бесцельно ходил по двору. Собственно, двора как такового не было. Маленький садик выкорчевали под огород. Много места занимал гараж, построенный впритык к огороженному сеткой курятнику. Сложенные в несколько рядов кирпичи закрывали просторный сарай.
«Правильно мать жаловалась, что выйти ей некуда, — хмурился Алексей Семенович. — Размахнулись тут».
