«До чего же ты доверчив,
Фомич, так ничего и не понявший, беспокойно заерзал:
— Может, пройдемся. Гриша?
Кувыкин накинул на плечи потрепанный плащ, вышел вместе с Фомичом.
«Дернуло меня распускать язык», — укорил себя Аркадий Павлович и направился в коридор за раскладушкой.
У окна с разбитым стеклом он застыл на месте, услышав свое имя. Мужики лениво перебрасывались словами, справляя свою нехитрую потребу.
— Ученый, — с натугой говорил Григорий. — Звание за большие заслуги перед наукой получил.
— Пошел он… — хриплым со сна голосом выругался Фомич.
— Парнишка с ним дружит. Валей зовут. Ты пригласил бы его, Лёха.
— А чванится, — сплюнул Фомич. — Речи гладкие, да пустые. Я еще когда в институте работал, невзлюбил Аркашку. Сла-ща-а-вый.
— Валя тоже может стать ученым, — с неподдельной гордостью произнес Григорий. — Вот оценят его люди…
Аркадий Павлович некстати упустил раскладушку, шарахнулся от окна. Стараясь не обращать внимания на вернувшихся мужиков, приготовил себе постель возле печи. Собравшись лечь — тоже вышел…
Туман рассеялся.
Аркадий Павлович жадно вдыхал похолодавший воздух, пробовал что-то насвистывать в темноте. Она была разлита всюду. И даже река не выделялась на аспидно-черном фоне, казалась гладко скошенным участком луга, и только. Светлым было лишь небо без единого проблеска звезд. В прорехе низких, стелющихся туч угадывались плотные белые слои. Туго сбитые, будто спрессованные, они никак не могли просыпать долгожданный снег.
Маркушин поднял воротник пальто, поглубже нахлобучил шапку. Жаль, пиджак остался в сторожке. Но туда он пока не пойдет. Пусть старики заснут. Впрочем, Фомич наверняка захрапел.
И Аркадий Павлович обрушил весь свой гнев на сторожа.
«Ханжа, бездельник. Каждый раз тащи ему — и все плохой. Добро бы последнее доедал. А то ведь сыт по горло. Ясно, что браконьерствует. Сам по глупости своей проболтался. Почему тогда не мягчеет человек, а все сосет его жадность, ломает злоба? И один ли такой Фомич? — горел благородным негодованием Маркушин. — Похлеще его сколько на белом свете. Обязанностей у них никаких, одни права. Всё ждут, надеются, что подадут им готовенькое. Останется только проглотить. Уж за этим дело не станет. Если надо — проглотят и тебя с потрохами. Откуда такое в них берется? От чего?.. От лени? Равнодушия?
Равнодушие, — мысленно подчеркнул Аркадий Павлович. — Вот где кроется первопричина. Сами изолируют себя от душевного контакта. А без него что? Сужение интересов, замкнутость.
Просто парадокс. Люди, живущие бок о бок на одной лестничной площадке, в то же время далеки, как будто их разделяют континенты. Никого не интересует, как там у соседа, коллег по работе. Черствость. Иммунитет к чужой беде. Как незаметно, исподволь, он выработался в нас. — Аркадий Павлович, наконец, отождествил себя со всем остальным человечеством. — Смирились, прямо-таки сдружились с хамством. Даже не замечаем… Заорать бы во все горло. А чего орать, когда тебя не касается. Дурак ты, что ли? Коснется, тогда верещи сколько влезет. Нет — ходи, стиснув зубы. Мучайся, как Валя Пантелеев. А что сделаешь?»
Аркадий Павлович с силой тряхнул деревянную подпорку крыльца.
«А что я сделал, чтобы защитить Вальку? Втихомолку повозмущался, и его же во всем обвинил. Спрашивается, чем я рисковал, прояви принципиальность? Ну сотворил бы шеф одну-две пакости. Беда какая. Пережил бы. Легко и весело пережил. Когда на сердце нет тяжести, все нипочем. Вернуть бы время, хотя б на месячишко, назад… А кто сказал, что сейчас еще поздно поправить? Будь рядом Григорий, обязательно бы изрек: „Добрые дела никогда не поздно вершить“. Ах, Григорий, Григорий, сам не знаешь, что ты за человек».
Аркадий Павлович от возбуждения распахнул пальто.
«Если шеф просил переубедить Пантелеева, то, вероятно, чего-то побаивается. И ломать Вальку он будет не в лоб, одним сокрушительным ударом, а осторожно, с оглядкой. Ну что ж, товарищ завкафедрой, оглядывайтесь, да почаще. Я первый не дам Вальку в обиду. Мне что. Моя научная карьера, как это ни прискорбно, окончена. А Вальке надо продвигаться. Годы не ждут… Не дрейфь, Валёк, мы еще повоюем. Завтра утречком — я к тебе, и обо всем договоримся. — Маркушин поднес часы к глазам: — Точнее, уже сегодня».
Поднявшийся ветер сердито шелестел в камыше, будто искал там что и никак не мог найти. Изредка вскрикивала ночная птица. И крик ее, эхом отзываясь на пустынной реке, замирал на лугу.
Аркадий Павлович смотрел на погруженные в беспросветную темноту луга и думал: до чего ж не изведана жизнь. Человек, даже с самой безукоризненной репутацией, положением, солидный, как монумент, в сущности, песчинка перед ветром судьбы. Подхватит, завертит он его и понесет куда угодно. Что тебя ждет завтра, что ожидает в дальнейшем? Будущее твое окутано мраком, и ничего ты в нем не видишь, как не видишь сейчас заречных далей.
Сирена выскочившей из-за поворота электрички заставила его вздрогнуть. Дробно застучали колеса.
Аркадий Павлович почувствовал легкое сомнение.
