Кричащие галки затемнили небо. Мечутся, кружатся на одном месте, словно стараются залатать разорванные края туч черными живыми петлями. А внизу — промокшая, осиротелая земля. И как невысохшие слезы — на ней раскисшие, вязкие кочки…
Смеркалось, когда Аркадий Павлович вышел из последнего вагона электрички.
Не мешкая пересек пустой перрон остановочной площадки, спустился по крутому откосу к реке. Оглядевшись, привычно зашагал по петляющей вдоль реки тропинке.
Этот путь к лодочной станции был у Маркушина излюбленным. Обычно приезжие из города шли туда в обход — через дачи, по разбитой грунтовой дороге. А он, если не заливало, ходил обязательно так. И ближе, и по пути мысленно настраиваешься на долгожданно-желанное: река, рыбалка, уха.
Собственно, рыбалка — не такое уж любимое занятие Аркадия Павловича. Большее для него — сама
Аркадий Павлович поправил перекинутые через плечо складные удилища, сбавил шаг. Торопиться не следовало. Отсутствие любой спешки — его первая заповедь на отдыхе. Правда, в последнее время он придерживается ее и на работе. Ох уж эта работа! Мысли Аркадия Павловича невольно возвращаются к тому, что докучало ему всю дорогу.
Задумавшись, он свернул с тропинки, ступил в выемку, полную воды. «Кажется, зачерпнул, — подумал с досадой. — Суши теперь носки в сторожке. Хорошо, как Фомич топит печь. А если нет? В холодном помещении и с мокрыми ногами…»
Маркушин чертыхался, хмуро глядя по сторонам: «Январь называется…»
Вечерний туман уже сел на реку, выбеляя ее среди подступивших к самому берегу сумерек. Казалось, что по светлой глади куда-то вместе с течением уходят и остатки дня.
На минуту задержался у стены камыша.
Черные от сырости стебли слабо дрожали на ветру. Но верхушки, напоминающие острия копий, были стромки и прямы.
Серая болотная птица заскакала из-под ног Аркадия Павловича.
Маркушину вдруг стало не по себе при виде удручающей картины.
Луговые травы, радующие летом буйной зеленью, теперь поражали своей блеклой окраской, спутанными былинками, приникшими к неукрытой земле. Иные, вывороченные ветром, напоминали высохших пауков, другие — всклокоченные, иглообразные, крепко вросшие в дернину — ежей, замерших на одном месте.
И среди жавшихся к земле трав одиноко торчал подсолнух. Чудом уцелевшая шляпка скорбно склонилась. В кругу темных, заплесневевших семечек, как два пустых глаза, чернели места, выклеванные птицами.
Аркадий Павлович вздохнул и снова зашагал. Сквозь заросли камыша приветливо светились окна сторожки.
Фомич был не один. Шлепая в дырявых, не по ноге, калошах, он суетился и приглашал Аркадия Павловича к накрытому столу, за которым сидел незнакомый пожилой мужчина.
На раскаленной плите дребезжал чайник, весело булькало в закопченной кастрюле варево.
— Холодец, — пояснил сторож, сгоняя улыбку с лица. — А ко мне Гришка Кувыкин пожаловал. — И обернулся к незнакомцу: — Гришк, поздоровайся.
Тот вышел из-за стола, протянул руку. На нездоровом, желтом лице едва угадывались рыжие брови. Такие же рыжие волнистые волосы лезли из-под расшитой розовыми нитками тюбетейки на круто пересеченный складками лоб. Несуразная тюбетейка настолько привлекла внимание Аркадия Павловича, что он пропустил мимо ушей отчество Кувыкина.
— Как вы сказали? — переспросил он.
— Григорий Павлович, — зычно повторил гость, вопросительно взглянув на хозяина: дескать, не глухой ли?
— Значит, наполовину тезки, — проговорил Аркадий Павлович, выставив напоказ левую туфлю. — А я вот ноги промочил.
— Угораздило, — разулыбался Фомич, будто Маркушин продемонстрировал что-то исключительно приятное для него. И — сгибая сухощавое тело, внимательно осмотрел обувь Аркадия Павловича:
— Надо бы в сапогах по такой погоде.
— У тебя же имеются здесь… — ответил Аркадий Павлович, выжимая носки. — Тапочки какие найдутся?
Фомич склонился на грубо сколоченным ящиком, прозванным рундуком, извлек ношеные спортивные кеды.
— Примерь. Внучок запрошлым летом гостил и оставил…
Маркушин развесил у печи носки.
— А я столяр по профессии, — ни к селу ни к городу сообщил Григорий. — По правде, год как на пенсии. Но работаю.
— Очень приятно, — рассеянно кивнул Маркушин.
Фомич тем временем метался по комнате, желая что-либо добавить к столу. Наткнувшись лишь на пару проросших луковиц, огорченно махнул рукой, стал нарезать хлеб. Аркадий Павлович с понимающей улыбкой следил за суетой хозяина, отмечал знакомое убранство сторожки.
Стол не стол, а так — кусок двойного дикта, набитого на чурбак. Три таких же чурбака — вместо стульев. С низкого потолка свисает бредень. В углу — сухие щепки для розжигу.
— Чем угощаешь, Фомич? — Маркушин сел за стол.
— Вот, Аркаша, помидоры, картошечка в мундире. А рыбку, извини, мы уже скушали.
— Ну а как клев?
— У-у, — развел руками Фомич. — Сазан. Та-а-кой са-а-зан, Аркаша, небывалый. Завтра сам увидишь.
— Может, с вечера закидушками попробуем?
