А Щаденко и впрямь угодил, шо кур в ощип. Оглушили ёго до беспамятства в ночном бою. Утром очнулся, кругом товарищи порубаны, казаки шныряют. Оклемался малость Щаденко, думать не придумает, як из хутора выбраться.
Дывыться, едет по ву́лице телега с сеном. А возница — до чёго ж знакомый. А це Дробащенков спокойно на волах тика́ет до своих. Увидал Щаденко — слез, вроде ярмо поправить, а сам гаворыть, не оборачиваясь: «Ховайся, Щадинок, у сино».
Ефим Афанасьевич — шасть на телегу и зарылся в сено. У околицы останавливают Дробащенкова казаки. «Чего везешь?» — «Нэ бачите, сино», — отвечает Евстигней Харитоныч. Так и доставил Щаденко да своих…
В годе двадцать пятом чи чуток попозже наезжал к нам в хутор Щаденко. Уж тогда важною персоной был. Ручкался почти с кажным, но с холодцою. Евстигнея особо отметил: подарил свою шинель и картуз с кокардою — командирский, значится.
С тех пор Щаденко мы более не видали. Дослужился, сказывают, до генеральского чину.
В это время дверь отворилась и вошел коренастый, черноголовый мужчина, обутый в ярко начищенные сапоги.
— Здорово, Абросимович, — пробасил он и, не обращая на меня внимания, попросил подсолнечного масла.
— На что тебе? — полюбопытствовал хозяин.
— Хлеб для прикорма помаслю. У гребли попробую вечером сазана взять.
— Ты, Ваня, знакомься, — показал на меня Федор Абросимович. — Газетчик приехал.
— Расследуешь чего? — насторожился вошедший.
Я пояснил, что собираю материал по жирновскому карьероуправлению.
— Тогда давай знакомиться, — повеселел пришедший. — Гончаренко Иван Васильевич… Хочешь, вместе порыбачим?
Я не знал, что ответить.
— Ступай, чего там, — сказал хозяин. — Ванька — рыбак заядлый. — И, спохватившись, обронил: — Внук он того Микиты.
— Уже растрепался, — с напускной строгостью проговорил Гончаренко.
Федор Абросимович долго молчал после его ухода…
— Егерь по должности. От вашего брата и милиционеров страсть як хоронится… А всё из-за баб… Одно строчат на нёго жалобы… Однако ж Ванька мужик хочь и бусорный, но правильный.
— Что ж дальше было с Дробащенковым? — поторопил я старика.
Федор Абросимович провел рукой по лбу.
— Память проклята. Ну та ладно, на год, на два ошибусь, грец с ним. Где-то, кажись, ще до приезда Ефима Афанасьевича, образовался у нас комбед. Была и коммуна. А там и колхоз у нас организовалси… Собрались люди, как за́раз помню, на Пановой даче. Выступает тута уполномоченный из станицы. Так, мол, и так, товарищи труженики, а надо вам сообча выбирать председателя сельхозартели. Народ давай шумлеть: «На кой он сдался, коли колхозы пора распущать. Езжай обратно, покуда цел».
Тута поднялси один малый и гаво́рить: «Шо вы расходились? Никуды от артели не денетесь. А потому нам надо выбирать надежного вожака». — «Навроде атамана у казаков?» — «Ни. Казаки выбирали умного и дюже грамотного. А нам бы кого попроще, но справедливого. Иначе от этакой власти мы все по миру пойдем»… Враз примолкли люди. «А сам кого предлагаешь?» — спрашивают. Задумался малый. А народ его глазами и сверлит. И тут ухмыляется Семен Науменко… Шино́к у нас держат. К тому ж ехидна. После того, як подарил Щаденко Дробащенкову свою амуницию — не стал злюка давать Евстигнею проходу. Завидит Харитоныча, вытягивается перед ним дурашливо во фрунт, ладошку к виску, честь, значит, отдае, и гнусавит: «Здравию желаю, товарищ комиссар!» Старик не понимал поначалу, что над ним издеваются: оправит шинель, кашлянет смущенно — вольно, мол, хлопче, и идет своею дорогой. А Семен с дружками ему вслед: «Га-га-га!» И поначалу промеж себя, а потом на людях стали над Дробащенковым потешаться. Как завидят Евстигнея — зараз в смех: «Бачите, Щадёнок идэ. Смирно! Равнение на червонопузого!» И величали старика до чого ж оскорбительно: Щадёнок… Будто Евстигней только тем и занимался, что клянчил шинельки у красных командиров.
И ось глядит малый на ненавистну рожу Науменки, та и предлагает назначить Дробащенкова советским головою.
Народ зараз зашумлел, загалдел. А Науменко рыгочит… «Ах, гад, — рассердился малый, — всерьез не принимаешь мою линию… А ну! — кричит во страшном гневе. — Хто за червоноконника Дробащенкова — подымай руки!»
Разом поднялы́ся руки в полной тишине. Науменко — круть-верть головой по сторонам, и улыбка с морды сползае. А малый прямо в очи ему глядит и вопрошает: «А хто против нашего боевого товарища Щадёнка?»
Прыснули мужики догадливо, обвертаются на Семена. Шо, мол, съел? Якою кличкою наградил людыну, той и подавывся. Науменко, навроде ужаки, боком, боком и вон из толпы.
А люди уж и забыли об нем. «Ура! — кричат Дробащенкову. — Слава нашему председателю!» И к уполномоченному: «Чего сидишь? Пиши нашу народню кандидатуру».
Федор Абросимович усмехнулся, почесал спину и совсем неожиданно добавил:
— Отец мне тогда здорово ремнем отстегал. Мине уж, почитай, тридцать було́, а он хлестал до усёрушки. «Знай свой шесток, сопляк, не высовывайся, иде не нада, у чека заберут, хто твоих детей будя ро́стить?»
