— Что значит с кем? — обиделся Борис. — Не черта тогда сопли распускать.
— Окажись ты в моей шкуре, из тебя не сопли, дрысня бы полезла.
— Ну и катись со своими трихамуднями, — пнул ногой «дипломат» Борис. — Кулак новоявленный.
Семена отвлек шум на переправе.
— Хватит языком молоть, паром причаливает.
Пока он, договариваясь, переходил от одной машины к другой, Борис демонстративно стоял в стороне.
— Долго тебя ждать? — сердито окликнул Семен от крытого брезентом грузовика.
Братья расположились на мешках с картошкой, отвернувшись друг от друга. Но когда машина тронулась, одновременно обернулись на Дон, беспокойно бьющийся в своем обмелевшем песчаном ложе.
Корней, плохо спавший ночью, вздремнул, пропустив обед. Немолодая, почти его сверстница, медсестра не стала будить тяжелобольного.
Все, кроме него, в палате были ходячие и наверное грелись во дворе на ласковом солнышке. Ходить без посторонней помощи Корней уже давно не мог. В лучшем случае усаживался на кровати, пристроив ногу на табурет.
Более всего донимала глухая тоска… Ишь, доктора чего затевают: либо ты покойник, либо живешь, но с одной ногой. Коновалы хреновы. За то, что будешь на одной ноге скакать, еще и благодарить их должен?.. Нет уж, будь что будет, а резать он себя не даст.
Корней успел схватить взглядом сорвавшийся лист, отметив, что это уже не первый в этот яркий, но ветреный день. Он посмотрел на солнце и, зажмурившись, почувствовал выступившую на реснице слезинку.
«Господи, а ведь помирать совсем не страшно», — мелькнула вдруг ясная и даже обнадеживающая мысль. Ему ли страшиться смерти? Она могла придти за ним еще в войну, когда прямо в их дворе разорвался снаряд и тринадцатилетнего Корнея так контузило, что целый год не мог очухаться; могла забрать в голодном сорок седьмом, как забрала младшую сестренку. Пожалела Корнея косая и лет двадцать назад, когда он, уже порядком битый жизнью, опрометчиво погнал груженый ЗИЛ через замерзший Дон и чудом вылез из полыньи, сорвав все ногти на пальцах.
— Так чего мне тебя бояться? — с вызовом вопрошал Корней, — нехай другие трясутся, те, что нахапали. А всё моё богатство… ну разве что болячки.
— Этого разве мало? — пробасил вдруг над ухом Семен.
Увидев сыновей, Корней Семенович разволновался. Пока те рассаживались, незаметно вытер повлажневшие глаза.
— Мы ненадолго, — виновато сообщил Семен. Туда-сюда и темнеть начнет. Я ведь обломался.
— Понятно, — кивнул Корей, не скрывая досады. Будь ребята на машине, забрали бы с собой. Небось в районной больнице лекари не хуже.
Он исподволь рассматривал сыновей, поровну унаследовавших родительские черты. Борис — смугл и худощав, как и он сам, широкий в кости Семен — повторил обличьем покойную жену.
«
Семен перечислял знакомых, славших отцу привет, загибая жесткие в ссадинах пальцы. Корней невольно посмотрел на свои руки. Сколько лет уж не крутит баранку, а ладони до сих пор словно деревянные. Жаль, и Семен перестал шоферить. В машинах он толк знает.
— Газеты сюда хоть носят? — подал голос Борис. — Или вы как те полярники на льдине?
— Найдется что почитать, — спохватился Семен и щелкнул блестящим замочком «дипломата».
Коней заметил, как напрягся сын, когда раскрыл свой заграничный чемоданчик.
— Вот она, книжица, — покосился на отца Семен. — Бери, все не так скучно будет.
Корней не глядя отложил книжку на подоконник.
— Не в избу-читальню пожаловали. Чего дома случилось, ответствуйте.
— Полный ажур. И с нами, и с внуками твоими.
— Ажу-у-ур? А в саквояже чего хоронишь?.. Ну-к покажь.
— Что ты, батя, — мелькнул испуг на лице Семена. — То деловые бумаги. Семьи нашей совсем не касаемо.
Борис разулыбался от уха до уха.
— На приставай, батя, Сёмку еще Кондрат хватит. А в сумке не что-нибудь, а компромат.
— Какой такой копра… комра… — не мог выговорить Корней.
— Дурак, — зло зыркнул на брата Семен. — Бате оно нужно?
Но Борис, посмеиваясь, пересказал отцу, что узнал от брата.
— Дурак, — повторил Семен. — Всё пропил, кроме языка своего поганого. Знать тебя больше не хочу.
Корней отвернулся к окну. На ближней ветке слабо дрожал на ветру последний лист.
— Вот и конец, — со вздохом обронил старик.
Семен услышал, склонился над ним.
— Плохо тебе, батя?
Корней, застонав, отслонил сына.
— Сукины вы дети. Зачем так унижаете и себя и весь наш род? Раскройте зенки пошире. Неужто не понимаете, какая напасть на всех накатила? А вы такое выкомариваете…
— Батя! — подался к нему Семен.
— Цыть! — поморщился отец.
Острая боль пронзила все тело, но не смогла заглушить другую боль, что терзала в эту минуту сердце старика.
