— Ой, ребята. Лиха настоящего вы еще не познали. И то правда: кусок не последний доедаете, и кров есть, и на здоровье пока не жалуетесь. А что не слаживается у вас как надо, то лучше моего знаете, отчего и почему. Но мерзости допускать не смейте! Последнее это дело…
— Жизнь какая? — смутился Семен. — Будешь святым — по миру пойдешь. Не я сам, так меня разорят… Думаешь, я не переживаю? Спроси хоть у Борьки. Мы даже повздорили с ним.
— Верно, — подтвердил Борис, не ожидавший такого оборота. — Ты, батя, успокойся. Время такое. Сплошная безнадёга. Как говорится — каждый «сам сабе́».
Корней тяжело задышал, с неприязнью сверля взглядом Бориса.
— «Сам сабе́», значится?.. В лихую годину, когда надо держаться друг за дружку?.. А ну посмотрите сюда. — Старик неожиданно откинул одеяло, и братья увидели опухшую перебинтованную до колена ногу. Пахнуло гноем и йодом. — Чего носы воротите? Гангрена у меня. От пустяковой ранки прикинулась нога гнить. Видать, не тот табак курил… Гангрена, хлопчики. Вот и государство наше навроде меня мается. Отчекрыжь у нея ногу — хана России. На деревяшке шибко не зашагаешь.
Сыновья оторопело молчали. Борис, сглотнув, выдавил, отводя глаза:
— Ладно, прячь свою
Корней Семенович набросил на себя одеяло, вытер на лбу испарину.
— Сей же час марш в церковь.
— Куда-а? — удивленно протянул Борис.
— В церковь, грехи замаливать. Оба. Иначе… — Гримаса боли исказила лицо. — Кликните там медичку. Рука у нея легкая, иглой хорошо ширяет.
— Выздоравливай, батя, — попрощался с порога Семен.
— Через неделю в любом случае меня отсюда заберите. В любо-о-м, — со значением повторил старик и всхлипнул, едва за сыновьями закрылась дверь.
Была уже глубокая ночь, когда братья высадились с попутки на пустынном шоссе. Немного подождав возле указателя на их хутор, пошли пешком.
Ветер утихомирился с сумерками, выпихнув солнце за край земли. И с высоты, со звездного неба опустился на землю колкий осенний холод. Стылое небо было настолько прозрачным, что казалось: за густым слоем звезд виделись еще какие-то немыслимо далекие миры… Потом из-за холма выскочил проворный лунный серпик, похожий на согнутого старца в длинном восточном халате.
Шаги братьев на накатанной сухой дороге были такими гулкими, что они старались ступать тише.
В городе они расставались на полчаса. Борис в какой-то забегаловке пропустил стаканчик дрянного винца. Семен, тоже куда-то отлучившись, вернулся без «дипломата». Когда завиделись огоньки крайней улицы, приостановились.
— В церковь так и не зашли, — сказал с укором Борис.
— Ни к чему, — возразил Семен, — каяться мне не в чем.
— А мне есть. Я, может, сны стал бы хорошие видеть. Такие… такие как
— Мне зато будет не до снов.
— Почему?
— Опоздал я к прохиндею.
— Как же так? — опешил Борис.
— Сам виноват. С моей расторопностью… Батя-батя, — покачал головой Семен, — отжил ты, видно, свое.
— Где ж тогда «дипломат»?
— Повернуть по-всякому может. Пусть хранятся бумаги у прохиндея, есть не попросят.
— Оно, конечно, так — растерянно пробормотал Борис, — да только… — И первым зашагал дальше, снова ощутив противный хмельной озноб.
…Корней Семенович, прикорнув с вечера, потом не спал всю ночь.
Старик корил себя за то, что неласково обошелся с сыновьями. Кому он еще нужен, кроме своих ребят? А что такими получились, то знать, на роду им написано. Всевышним всё загодя расписано: и Корнею, и детям его, и всяк сущему на белом свете.
— Простите меня, хлопчики, — беззвучно шептал старик, — что не приучил вас ни к
Ближе к утру стало совсем невмоготу. Но он не позвал дежурную, боясь потревожить соседей.
Лунный серпик скользил между ветвями каштана, подбираясь к единственно уцелевшему листику… Корней, затаив дыхание, не сводил глаз.
Пробудившийся раньше солнца ветер чуть тронул тонкую веточку. И будто срезанный лунным серпиком упал в мгновение ока тяжелый от сырости лист.
— Всё! — гулко ударило в голове.
Окно сразу отдалилось, стало не больше конверта, будто приклеился к небосводу нечитаный солдатский треугольник.
Смежив веки, Корней увидел, как через побуревшую степь гонят табун из ночного. И он крепко стоит на своих двоих, зачарованно глядя на восток. Там, на низком небесном насесте, пылало малиновым гребнем солнце-петух, готовое вот-вот пробудить спящую матушку Россию…
Ночью у степной речушки приляг на прогретую землю. Закинув руки за голову, послушай, как не сверчки, а звезды монотонно стрекочут извечную свою песню, как утомленно шепчутся травы, как всплескивает волна, когда залитые лунным светом ивы сходят в воду и плывут подобно волшебным стругам…
Долго, без конца петляя, течет речка Быстрая к Северскому Донцу: то в обрамлении густого камыша, то зеленого ковра трав, а то и темных, изреженных временем скал.
