Возобновив движение вдоль реки, Конте надеялся, что согласно указаниям на схеме, дальше приток будет сужаться и его будет легче пересечь. И не прогадал: бурлящий приток становился всё тоньше и мельче, что позволяло перейти на другую сторону. Для этого нужно было бы пересечь прихваченные морозцем каменные выступы – но разве это препятствие? Дело плёвое – главное, не терять равновесия…
Аккуратно, но уверенно продвигаясь по камням, вопрос Ташлена чуть не сбил Конте с ног:
– Слушай, Конте! А ты когда-нибудь любил?
– Да чтоб тебя, чёртов идиот! – к счастью, Конте смог удержаться на скользком камне, отделавшись парой мокрых брызг на своём пальто.
– Конте, я так много любил, что уже теперь не знаю, что такое любовь. И уже даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь кого-нибудь полюбить. У тебя подобное бывало?
– Никогда! – бросил Конте, продвигаясь по камням дальше.
Грегуару же каменная скользкая тропа давалась на удивление легко: он просто не замечал преград, будучи увлечённым собственными бреднями.
– Любовь…Настоящая, чистая, светлая. Я часто думаю вот о чём: а знал ли я хоть раз, что такое эта самая любовь? Знаешь, женщины в моей жизни были подобны музам: они появлялись словно ниоткуда, и уходили словно в никуда… Они больше не возвращались, сколько бы я за ними не гнался. Все эти любовные истории в моей жизни были подобны узорам калейдоскопа. Яркие, манящие, чудные, но так быстро сменяющиеся друг за другом, и как следствие, исчезающие за пеленой жизни…
Ещё несколько раз Конте глупо оступался, замочил штанину и добрую часть ботинка, а дальше чуть не подвернул лодыжку и успел обругаться, на чём свет стоит. После, оказавшись с горем пополам на твёрдой земле, он с облегчением опустился на старую корягу. Ташлен догнал Конте и плюхнулся рядом, лишь слегка утерев лоб шарфом.
– А теперь… А теперь, Конте, я думаю…
Конте закатил глаза, после чего взбеленился так, что прервал своего меланхоличного друга, и не подбирая тактичных слов, вволю высказался:
– А теперь Ташлен заткнись и послушай меня пару минут. Тебя хочется откашлять и выплюнуть на асфальт, оставив под грязной подошвой каких-нибудь барыг. Понял, на что ты похож, Грегуар Ташлен? Нет? Так слушай: ты похож на улитку с проломанным панцирем, на кастрюлю без ручек, которую никто не желает снять с огня – вот настолько ты жалок, мой навязанный проклятым случаем друг. И я могу находить подобные презрительно гадкие примеры до бесконечности. Нет, это не значит, что ты полное дерьмо, нет. На самом деле, ты сам из себя делаешь морального урода, и столетнего, почти выжившего из ума старика. Прекрати думать и начни делать! Прекрати анализировать, просто следуй своим целям, если они у тебя вообще есть. Вот скажем, что мешает тебе лично написать с десяток книг за год-полтора?!
– А сколько из них будут хорошими, Конте?! Это снова выставлять на суд перед этими заносчивыми тварями свой труд – бессонные ночи и откровения души, чтобы опять быть оплёванным с головы до ног?!
– Да какая разница! Как можно слушать заносчивых тварей и тем более ровняться на таких?! Как можно ждать признания за то, что тебе самому противно?! За то, что ты делаешь лишь в угоду кому-то?! Знаешь что, дружок, ты ничем не отличаешься от тех уродцев в Монпарнасе, нет, ты даже хуже – ты безмозглое существо, которое бегает на посылках у каких-то шутов, которым посчастливилось занять стул первыми.
– Но они руководят всем этим производством, Конте! На их рецензии равняются издатели и читатели! Назови они венцом творения самую дрянную пьесу, так она не будет сходить с обсуждений на передовицах и по радио, а толпы читателей будут оставлять лестные комментарии, даже если им это и не нравится, они просто будут бояться выставить себя глупцами. Разве можно бороться с такой системой?! Да и стоит ли что-то дальше продолжать…
– Если бы я рассуждал так, как ты Ташлен, то я бы уже давно закончил свои дни где-нибудь на дне стакана в дешёвой забегаловке. Система… Ты думаешь, я не сталкиваюсь с системой? Или об меня не пытались вытереть ноги? Или мне не приходится бороться с подобными уродами? Разница в том, что мне чёрт побери нравится это противостояние! И я не даю возможности никому сомкнуть ряды, уступив своё место. Если ты сам себя не уважаешь, то как тебя могут уважать другие? Стоит ли продолжать… Если не стоит, тогда можешь сразу ложиться в гроб. Ничего не делая, хоть хорошо, хоть плохо, ты будешь стоять на месте. Единственное, к чему ты будешь ближе с каждым годом, так это к маразму. О, да! Несомненно, маразм – это единственное, чего у тебя будет в изобилии и что будет неизменно прогрессировать и идти вперёд! Не усложняй жизнь, Ташлен, судьба это сделает сама. А что дело до баб – то тут, как с читателями. Не копируй никого, будь собой и плевать что скажут другие. Не каждый корабль принимает море, но самых настойчивых и смелых чествует берег.
Высказавшись, Конте почувствовал отнюдь не облегчение, а капитальную усталость: он иссяк. Ташлен внимательно выслушал речь Конте, как прилежный ученик. Но вот сможет ли он вынести правильный урок?
