Иль уведи меня туда, где средь долины тихойИзвилистый ручей течет в сребристом свете;И я присяду………………………………………………………………………И стану внимать монотонному жужжанию летящего жука…Крабб (Crabbe) ошибочно переносит «жужжание жука» в «свет и тень» осеннего вечера («The Cathedral-Walk», в кн. «Tales of the Hall», 1819).
Юный Жуковский в своем знаменитом, восхитительно инструментованном переложении элегии Грэя, первом, написанном ямбом (1802), постарался на славу:
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает…Вторая версия перевода (1839) написана дактилическим гекзаметром и не рифмована:
Жук с усыпительно-тяжким жужжаньем…(Здесь Жуковский явно попадает под влияние Саути.)
Но в переложении Шатобрианом этой элегии, «Сельские могилы» («Les Tombeaux champ^etres», London, 1796), Melolontha grayi претерпевает следующее изменение:
On n'entend que le bruit de l'insecte incertain[752]Конечно, абсолютно неизвестное насекомое; однако в эпоху хорошего вкуса запрещено было употреблять точное, но грубое слово «hanneton»[753]. Спустя сорок лет этот великий французский писатель искупил своим великолепным переводом «Paradise Lost»[754] эту уступку требованиям времени.
8—14; XVI, 1–7 Все это бесстыдно списано с «Княгини Натальи Долгорукой» Козлова (известной уже в 1827 г. и опубликованной в 1828), часть I, стихи 11–32; Пушкин лишь слегка подправил описанную слепым поэтом сцену посещения Натальей ее бывшего дома (стихи 11–13, 24–26, 28–32):
Она идет, и сердце бьется;Поляна с рощей перед ней;И вот в село тропинка вьется…………………………………………Но, чем-то вдруг поражена,Стоит уныла и бледна;В ее очах недоуменье,……………………………………………Нейдет в него [в селение], иейдет назад,«О, если там!.. А мне таитьсяВелит судьба… быть может нет!Кому узнать?..»Поэма Козлова, в двух песнях, написана четырехстопным ямбом с вольной рифмовкой и строфами разной длины; в ней рассказывается о несчастьях, скорее готического, нежели славянского толка, преследовавших дочь графа Бориса Шереметева, петровского фельдмаршала. В одной из сцен героине является дух ее супруга, который, объясняя, что он был обезглавлен, снимает, как шляпу, собственную голову.
См. также коммент. к гл. 7, XXIX, 5–7 и XXXII, 13–14.
Как сказано в моих «Заметках о просодии» (см. Приложение II), в строфе XVI, 2–6 наблюдается самая длинная во всем романе череда стихов без скадов (в пределах одной строфы) — очевидно, следствие нечистой совести автора.
13…сердце в ней… — Поскольку ударение в слове «сердце» падает на первый слог, а в словах его и её — на второй, «его (её) сердце» не укладывается в русский ямбический или хореический стих. Отсюда неуклюжие сердце в нем или сердце в ней, которые нередки в ЕО.
<p>XVI</p>Ее сомнения смущают:«Пойду ль вперед, пойду ль назад?..Его здесь нет. Меня не знают…4 Взгляну на дом, на этот сад».И вот с холма Татьяна сходит,Едва дыша; кругом обводитНедоуменья полный взор…8 И входит на пустынный двор.К ней, лая, кинулись собаки.На крик испуганный еяРебят дворовая семья12 Сбежалась шумно. Не без дракиМальчишки разогнали псов,Взяв барыню под свой покров.14…барыню… — Я подозреваю здесь опечатку: вместо «барыню» должно быть «барышню», англ. miss, фр. la demoiselle{155}.
<p>XVII</p>«Увидеть барский дом нельзя ли?» —Спросила Таня. ПоскорейК Анисье дети побежали4 У ней ключи взять от сеней;Анисья тотчас к ней явилась,И дверь пред ними отворилась,И Таня входит в дом пустой,8 Где жил недавно наш герой.Она глядит: забытый в залеКий на бильярде отдыхал,На смятом канапе лежал12 Манежный хлыстик. Таня дале;Старушка ей: «А вот камин;Здесь барин сиживал один.<p>XVIII</p> 