4 См. последние слова «Памятника» (или «Exegi monumentum»), цитируемые мною в коммент. к гл. 2, XL, варианты 5–8.
<p>IV</p>Цветок полей, листок дубравВ ручье Кавказском каменеет. —В волненьи жизни так мертвеетИ ветреный, и нежный нрав.1—2 Подобный феномен петрификации описан также в стихах 27–28 посмертно опубликованного стихотворения из двенадцати четверостиший (начинающегося словами «Ты прав, мой друг…» — исключительно мелодичного, с байроническим уклоном; в нем Пушкин обращается к Владимиру Раевскому в 1822 г.):
…Так легкий лист дубравВ ключах кавказских каменеет.Владимир Раевский (1795–1872) — поэт (весьма посредственный) и декабрист (не имевший отношения к семье генерала Николая Раевского). Дополнительные строки в черновике (2371, л. 8 об.):
Когда бы груз меня гнетущийБыл страсть — [его бы сбросил я].Так напряженьем воли твердой,Мы страсть безумную смирим,Беду снесем душою гордой,Печаль надеждой усладим;но чем (нрзб) утешить<Тоску, безумную тоску…>.<p>V</p>Шестого был у В на бале;Довольно пусто было в зале.R. С., как Ангел хороша:4 Какая вольность в обхожденьи,В улыбке, в томном глаз движеньи,Какая нега и душа!Она сказала, Nota bene,8 Что завтра едет к Селимене.<p>VI</p>Вечор сказала мне R. С.:«Давно желала я вас видеть.» —Зачем? — «Мне говорили все4 Что я вас буду ненавидеть.» —За что? — «За резкий разговор,За легкомысленное мненьеО всем; за колкое презренье8 Ко всем. Однако ж это вздор:Вы надо мной смеяться властны,Но вы совсем не так опасны;И знали ль вы до сей поры,12 Что просто — очень вы добры?»1R.С. в черновике (2371, л. 9) — L С с отвергнутым S. М.
<p>VII</p>Сокровища родного слова,Заметят важные умы,Для лепетания чужого4 Безумно пренебрегли мы.Мы любим Муз чужих игрушки,Чужих наречий погремушки,А не читаем книг своих. —8 Да где ж они? — давайте их.А где мы первые познаньяИ мысли первые нашли?Где поверяем испытанья?12 Где узнаем судьбу земли?Не в переводах одичалых,Не в сочиненьях запоздалых,Где русский ум и русский духЗады твердит и лжет за двух.Кроме двух измененных слов (в стихах 9 и 11), строфа эта есть зеркальное отражение гл. 3, XXVIa, 1–8 и XXVIb, 1–8.
<p>VIII</p>Мороз и солнце! чудный день;Но нашим дамам видно леньСойти с крыльца и над Невою4 Блеснуть холодной красотою. —Сидят — напрасно их манитПеском усыпанный гранит,Умна восточная система,8 И прав обычай стариков:Они родились для Гарема,Иль для неволи теремов.10Терем был подобием дамского будуара; в допетровской Руси — часть жилища, отведенная женщинам.
<p>IX</p>[Вчера у В. — ] оставя пир,R.С. летела, как Зефир,Не внемля жалобам и пеням;4 А мы по лаковым ступенямЛетели шумною толпойЗа Одалиской молодой.Последний звук последней речи8 Я от нее поймать успел,Я черным соболем оделЕе блистающие плечи;На кудри милой головы12 Я шаль зеленую накинул,Я пред Венерою НевыТолпу влюбленную раздвинул.<p>X</p>1Я вас люблю… — единственное, что есть в этой части. Гофман (П. и его совр., 1922, IX, примеч. 181) полагает, что Пушкин собирался вставить сюда некую версию выброшенной строфы XXIIIа из гл. 3 («Но вы, кокетки записные, / Я вас люблю…»).
<p>XI</p>