Сегодня был я ей представлен;Глядел на мужа с полчаса:[Он важен], красит волосаОн чином от ума избавлен.<p>[XII–XIII]</p>В черновике (2371, л. 8) обнаруживаются также еще две части, между II и III:
<p>[XII]</p>Я не люблю княжны S.L.:[Ее невольное кокетство — ]Она взяла себе за [цель]Короче было б взять за средство.<p>XIII</p>Вчера был день довольно [скучный.][Поутру были у меня.]Чего же так хотелось ей?Сказать ли первые три буквы?К, Л, Ю, — Клю… возможно ль клюквы!5 Ср. второй эпиграф к отрывку (ок. 1827), который, очевидно, был началом некоей поэмы, действие которой происходило в Италии. Отрывок этот открывается риторическим вопросом в духе Гете. «Кто знает край…»; первый же из двух эпиграфов взят из песни Миньоны, лейтмотива романа Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1795–1796), кн. III, гл. 1.
Второй эпиграф: По клюкву, по клюкву, / По ягоду, по клюкву (народная или псевдонародная частушка про сбор клюквы, Охуcoccus palustris). Это намек на каприз молодой графини Марии Мусиной-Пушкиной, любительницы вояжей, заявившей в Италии, что более всего она скучает по русской клюкве.
И. Шляпкин, «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина» (СПб, 1903, с. 3), относит к «Альбому» также и следующий набросок:
Конечно, презирать не трудноОтдельно каждого глупца;Сердиться так же безрассудноИ на отдельного страмца,Но что… чудно —Всех вместе презирать и трудно —………………………………………Их эпиграммы площадные,Их Бьеврианы занятые.Относительно собрания каламбуров, в связи с которыми упомянута «Бьевриана», см. коммент. к гл. 2, эпиграф.
***Эти тринадцать или четырнадцать «частей» — все, что мы имеем от «Альбома Онегина». Теперь же вернемся к основной линии — гл. 7, XXII.
<p>XXI</p>Татьяна с ключницей простиласьЗа воротами. Через деньУж утром рано вновь явилась4 Она в оставленную сень,И в молчаливом кабинете,Забыв на время всё на свете,Осталась наконец одна,8 И долго плакала она.Потом за книги принялася.Сперва ей было не до них,Но показался выбор их12 Ей странен. Чтенью предаласяТатьяна жадною душой;И ей открылся мир иной.<p>XXII</p>Хотя мы знаем, что ЕвгенийИздавна чтенье разлюбил,Однако ж несколько творений4 Он из опалы исключил:Певца Гяура и ЖуанаДа с ним еще два-три романа,В которых отразился век8 И современный человекИзображен довольно верноС его безнравственной душой,Себялюбивой и сухой,12 Мечтанью преданной безмерно,С его озлобленным умом,Кипящим в действии пустом.5Певца [фр. le chantre] Гяура и Жуана — Поэма Байрона «Гяур» была известна Пушкину с Онегиным в переводе Шастопалли (Chastopalli, 1820). Онегин мог отметить такой, например, пассаж:
«Les plus cruelles angoisses de la douleur seraient des plaisirs en comparaison de ce vide effrayant, de ce d'esert aride d'un coeur dont tous les sentiments sont devenus sans objet»[759].
(Отделавшись от де Салля, Пишо заменяет «ce d'esert»[760] на «cette solitude»[761] в издании 1822 г.). Это кошмарное толкование стихов 957–960, где у Байрона:
The keenest pangs the wretched findAre rapture to the dreary void,The leafless desert of the mind,The waste of feelings unemployed.(Чудовищные муки, что настигли несчастного,Ничто в сравнении с мрачной пустотой,Пустыней мертвой духа,И с прозябаньем втуне чувств.) 