Солнечный лучик, отраженный в окне дома напротив, моментально рассеял жемчужный сумрак моей спальни. Я окончательно проснулась. Но боялась открыть глаза. Боялась, что вместе со сном уйдет и ощущение полета, и вкус первого поцелуя...
С кухни уже пахло кофе и тостами с сыром, которые я обожаю.
Это муж балует меня по выходным. Из комнаты сына еле слышно было постукивание клавиатуры компьютера. Значит, еще и не ложился…Безобразие!
Муж вошел на цыпочках в спальню и тихонько присел на краешек кровати. Я притворилась спящей.
– Красавица! Просыпайся! – муж нежно поцеловал меня, и я взлетела еще выше!
– Странно, – сказал он, – почему-то у тебя сегодня губы с привкусом малины……Обожаю петь в ванной.
Неважно, крашу ли я глаза или принимаю душ, песни просто сами поются. Это у меня с детства привычка такая. Правда, репертуар с годами поменялся. В детстве, помню, все больше патриотические песни меня переполняли: «Слышишь чеканный шаг? Это идут Барбудос…» или, ой, умора, «…Гайдар шагает впереди…». Потом, классе в восьмом, – «...В каждой строчке, только точки после буквы Л…» или «…хмуриться не надо, Лада!». Пластинку Мулермана я привезла из Ленинграда, когда мы ездили туда на экскурсию. Мы уже опаздывали в музей, но классная руководительница, не могла вытащить нас из очереди в Гостином дворе.
Нынче же в моде была Анна Герман: «Дурманом сладким веяло, когда цвели сады…».
Хорошо, что мы живем в отдельной квартире. Иначе соседи давно бы уже колошматили кулаками в дверь ванной с вежливой просьбой «…заткнуться поскорее и освободить места общего пользования…».
Родители мои с умилением слушали мои утренние концерты: они молча отрабатывали свой отказ в покупке пианино, когда меня приняли в музыкальную школу в третьем классе. Они тогда только что внесли первый взнос за квартиру, в которой мы живем сегодня.
Я посмотрелась в зеркало. Мечта! И как это можно самой себе не нравиться? Со мной такого не бывает. Даже когда после долгого сна мое отражение больше похоже на фото Кола Бельды, я говорю себе: «Красавица моя, ты сегодня хороша, как никогда!» Пусть кинет в меня камень тот, кто заставит меня поверить, что это не так. Да-с, не родился еще такой человек.
Я высыпала содержимое косметички прямо в раковину. Мама ругает меня за это, говорит, что такой беспорядок бывает только у сороки в гнезде, куда она тащит все блестящее и просто то, что можно стащить. Вот уж она когда-нибудь доберется и проведет там ревизию.
Какая ревизия!
Вот помада. Транспарентная, цвет – орех. Она блестит на моих губах, как лак на новом автомобиле. С Веруней отхватили в Ванде на Полянке. И еще крем-пудру. Жидкую. Называется
А на день рождения бабуля притащила мне вообще невиданный подарок. Английскую тушь в тюбике с кисточкой. Коричневую. Это просто прекрасно, потому что после туши за 33 копейки, как бы она ни была хороша, так глаза дерет, что хоть на стенку лезь.
В дверь ванной тихонько постучали… Я прервала песню на самом любимом месте и спросила: «Что?»
– Ира, хватит ощипываться, опоздаешь, – это был папа.
Скажет же, «ощипываться!», я ж не курица. Он и в далеком детсадовском детстве, когда я собиралась утром и постоянно подтягивала сползающие рейтузы, твердил мне тоже самое. Но не виновата же я, что все рейтузы такие «сползучие».
– Отстань от нее, – послышался мамин голос, – Девочка в порядок себя приводит. У нее сегодня – военная кафедра. Ира, холодно сегодня, рейтузы не забудь!
