— Так и я такого же мнения, Леонид Алексеич, с тобой согласен. — Толпившиеся во-круг притихли. Тарапуня тоже попримолк, выжидая отпора. Обычно должностной люд в таких случаях от него отходил, отмахиваясь: "чего разговаривать с балаболом". А вот ин-женер вроде на разглагольствования толкает. Глядя в насмешливые глаза Тарапуни, Иван пресек его озорной выпад. — Я за такую же правду, какой и ты хочешь, — сказал спокойно, — но она, правда-то наша, на. задворки нами выброшена, как что-то непригодное. Не от больного это ума. И ты сам ее топчешь. Дядю чужого надо звать, чтобы он для тебя ее по-добрал… А вдруг да такой попадется, подберет и не отдаст. И за наше, нами растоптанное, выкуп большой потребует. И ты будешь рабски спину гнуть, как неуч… Коли совести нет, то из души, как из забытого горшка в печи, выпаривается добро, которое для нас нашими дедами и прадедами береглось.
Подошел новый парторг, учитель Климов. Сходу спросил, о чем спор-разговор. И Тарапуня, весело скалясь, напуская на себя беспечность своего парня, отговорился:
— Чего тут кому-то с кем-то спорить. Все уж давно заспорено, как дегтем калитка вымазана. И лафа, живи меченый, без забот, забавляясь прибаутками… Слушательница верная есть — ее величество бутыленция.
Разговор-спор расплылся в смехе и гудении голосов. Тарапуня незаметно отошел в сторонку: он — не он… Прозвенел звонок, и все задвигались… Иван тоже прошел в зал, где ждали его Светлана, и сестры.
После кино Тарапуня подошел к Ивану. Сказал, что не хотел его в передрягу втравлять, но так вот вышло, обормотулился… Мали ли что, уши-то кое у кого и поднава-стрились, и затылоглазничают.
По дороге домой Иван рассказал Светлане и сестрам о выходке Тарапуни. Светла-на промолчала, раздумывая. Сестры посмеялись, с детства зная своего моховоского парня. И, правда, что Тарапуня — чего дивиться. Светлана дома сказала Ивану, что Тарапуня должно быть интересный человек. И совестливый. Только совесть в нем из протеста сама себя уничтожает. Это и опасно. Через него и другие свыкаются с таким самоуничижением. Иван по-своему понимал Трапуню. В нем выхолила наружу обида за всякие "нелады". От-того он и был уязвимей других. Прятался за озорство и за бутылку. Борение за справедли-вость никому ничего не приносило, кроме "тычков в морду". Тарапуня это как бы и хотел втолковать молодому главному инженеру.
На неделе опять нелегкая свела с Тарапуней. На широком пойменном лугу он ва-лил траву старой косилкой на "беларуси". Завидя издали инженера, подъезжающего на мотоцикле, поопустил ножи полотна косилки. И тут же поломал их о брошенную и врос-шую в землю борону. Рассерженный вылез из кабины трактора, выругался матерно.
— Все же Вы меня доняли, Иван Дмитрич, — язвительно выговорил подъехавшему инженеру. — Вот по совести поступил… хотел поступить, — поправился он. — И что?.. Знал ведь, идиот, что луг загажен. И о брошенной бороне знал. Но вот затмило, засовестило… Живем подхалимажем, коли треба, промолчим и подмажем. Брехней подсластим, демиур-генам угодим. Я тебе, ты другому. Жизнь течет, нас в дерьмо волочет… Одного сволочугу занесло сюда с бороной. Как с падающего дирижабля все и сбрасываем нужное и ненуж-ное. Не бросать, не нагадить, — хуже другого быть. И вот она, брошенная совесть, меня дуралея и подкараулила.
Достал запасные ножи приладил их, все ворча про себя. Иван погрешил было, по-думав, что Тарапуня швырнет обломки в сторону. Но он подобрал их, приладил за каби-ной трактора, пробурчав, что сварит их, без запасных хана. Но о чужой бороне дела ему не было, оставил ее лежать в земле. Иван напомнил, как о чем-то случайно забытом, что и борону надо убрать о луга, и в мастерскую оттащить.
— Да ведь не нашенское это дело, Иван Дмитрич, брошенные кем-то бороны за со-бой тягать, — с нескрываемой усмешкой отозвался Тарапуня. Помедлил и серьезно догово-рил: — Если поля и луга очищать, железки, камни, подбирать, так и работать некогда. Да и за что?.. По совести?.. Опять же — на все-то и ее не хватит…
