В клетчатой рубахе, рукава закатаны выше локтей. Лице худощавое, сухое, в пят-нах масла и ржавчины. Чубчик из-под берета — торчком. Глаза насмешливо колются, улыбка ухарская. По всем статьям — праведник и зубоскал — Тарапуня… Не о бороне ска-зал, а о тем, какая его работа, какая не его. Тут-то ему нечего стеречься. Не в клубе, а один на одни с внуком дедушки Данила. Можно пожестче и порядки критикнуть. И опять же — без обиды, а по безысходности, так что инженеру стеречься и опасаться нечего… Ивана задели не отговорки и смешки Тарапуни, а вот сама безысходность в настроении механи-затора. Безразличие человека не то что к своей работе, а к самому себе, и ко всему вокруг. Что о борону будут ломаться косилки и грабли, пока она не замнется в землю — это Тара-пуня знает не хуже всех других… Выходит инженеру так же надо поступать, как и ему: Промолчать и уйти — все врастет в землю… Не тогда — кто он, главный инженер, внук де-душки Данила, крестьянина божьей милостью?.. Как все!.. Тоже не мое дело, не я косилки ломаю. Зарплата идет, день прожит — и ладно.
Тарапуня, высказавшись, ожидал ответного слова инженера. Иван сдерживался. Гнев был опять же — не на Тарапуню. И это Тарапуня понимал, и в душе вызывающе вы-смехался, выказывая этот высмех в улыбке невинно-умиленной, и во взгляде с каким-то задором. Иван злился на себя. Он не нащупал того ключа в себе, чтобы открыть дверцу к братве своей, которой весе одинаково нипочем. По должности он вроде надзирателя, только вот без плетки. Если все так и дальше пойдет, то и за плетку придется взяться. Его к этому и подталкивают… А на плетку — ответа жди плеточного.
Подчеркнуто спокойно Иван сказал, глянув в упор на Тарапуню:
— Скажите, Леонид Алексеич, учетчику Гурову, чтоб зачел Вам эту работу, — зап-нулся, как вот ее назвать, — вытаскивание бороны с луга. — И еще больше внутренне разо-злился на себя: "Такая работа и названия-то не имеет. Ее без слов и без рассуждений де-лают, как, скажем, посуду со стола убирают и моют хозяйки. Помедлил, смягчился, и под стать Тарапуне улыбнулся, сыронизировал: — К бутылке тебе и будет прицеп… — Смутился, почувствовал, что краснеет: "разве так можно дело решить?.. Не я вот все же потребовал убрать борону, а бригадир и председатель смолчали бы… Отец бы тоже потребовал, коли увидел. А Александра?.. Пастуху легче приемы усвоить, как стадом скотины управлять… А тут?.. Мы ведь людей превращаем в стадо и вырабатываем пастушьи методы управле-ния этим людским стадом. И хлещем кнутом тех, кто вздумает против этого бунтовать, "блудить", по-пастушьи.
От Тарапуни не ускользнуло смятение" Ивана. И он весело и дружелюбно расхохо-тался. Выпятился из кабин трактора всей грудью, взмахнул руками. Сверкнула металличе-ская цепочка часов на руке, от нее отлетел солнечный лучик, и ожег лицо и глаза Ивана.
— Да оттащу я Вам эту разнесчстную борону, — с какой-то уже виноватостью и даже жалостью к инженеру, высказал Тарапуня. Вроде бы стыд пробрал, что вот его почти уни-зительно упрашивают сделать то, что он обязан делать без подсказа. И в то же время, он, колхозный механизатор, каким-то собой казенным в себе, оспаривал такую свою обязан-ность. И этот второй в нем все время брал верх. И сейчас как бы по милости согласился исполнить то, о чем настаивал инженер. — Вы мне, Иван Дмитриевич, больно дедушку Вашего напоминаете, Данила Игнатьича. Мы ведь с Колькой, братом своим, по его вере и в колхозе-то остались, не сбежали, пошли в трактористы. И Толька Лестеньков, и Костыка Кринов — тоже… Мы все вроде внуков, так и называли его Дедушка с большей буквы. Больно уж надеялся он, что все образуется и уляжется. Как Лев Толстей. И отец твой тем же живет, и ты вот… — Улыбка Тарапуни спряталась и он, подделываясь под Старика Со-колова, прогудел его голосом: — В рот те уши, лукавому коли на руку, так и живем. — И подкрепил этот высказ своим матерком: — … в демиургена мать… Выкурили из нас душу живу, выбили пестом железным. А теперь как ее вселить в казенного себяшнинка, буты-лочника-керосинщика. Вам бы вот, Кориным, всей этой землей нашей и владеть. А нам бы у вас в компаньонах состоять…
Дверь кабины захлопнулась. И Тарапуня, стрекоча косилкой, поехал по лугу.
Иван был не просто удивлен, а испуган. Не дай Бог Тарапуне проговориться о ком-паньонах. И услышать такое Саше Жохову или Авдюхе Ключеву… Старики и раньше в беседах с дедушкой в его сарайчике-мастерской поговаривали "Вот бы тебе, Игнатьич, всем хозяйством и править, как своим"… Выходит эти мысли не выветрились из голов тех, кто в себе крестьянина чувствует и чтит. Да у них в доме, когда собирается большая ко-ринская семья, нет, нет, да кое у кого и сорвется с язык: "Не сгони нас, Кориных, с земли, за весь колхоз одни бы все и переделали без всяких там правления и конторы".
