Иван постоял с этими мыслями, глядя во след трактору Тарапуни. Медленно подо-шел к мотоциклу. Борона вмялась в луг вроде как для того, чтобы из нее проросло что-то неподобное их жизни. И вот от Тарапуни зависело, остаться ей тут "расти", или освобо-диться лугу от этого саженца. Но где вера, что никто более не попытается врастить в жи-вую землю новое неврастаемое неживое.
На заливной луг, где косил Тарапуня, с пригорка глядела матерая сосна. Она была охранницей всего вокруг себя. Глядела на само Мохово, поля, луга, лес вокруг. И тайно-стью силы своей удерживала люд от большего гнева. Иван, выезжая с луга, замедлил ход мотоцикла, глядя на вечное дерево как на образ церковный. И намеренно, будто по знаку его приглушил мотор. Моховцы считали сосну вещей. Она хмурилась от их погрешений, и радовалась мирскому согласию. Сейчас соска была грустной, притихшей и насторожен-ной. Как вот и сам Иван при своем теперешнем настроении. Дедушка Данило берег это величавое древо и называл его Сосна-Волк. До недавних пор она перекликалась с церко-вью, принимала благостный колокольный звон. Вместе они — Сосна-Волк и Церковь, от-вращали зло Татарова бугра. Теперь она оставалась одна и, как могла, оберегала люд от новых грехов. И зрила на все глазами прежних моховцев, была добрым оком природы. В Природе, как в людском мире, уживается добро и в грехе. Силы соблазна, и силы обере-жения, как бы в едином теле… От Сосны-Волка исходило к моховцам обережение. А на Татаровом бугре сосны оставались в чарах зла. И взывали к освобождению себя. Не нау-чившись распознавать природу, мы блуждаем в неразуме, как не запасшиеся на ночь све-том…
Иван представил, как Тарапуня подцепит тросом злополучную борону и отволочет в мастерские. И счетоводу Гурову не забудет сказать, чтобы записал ему такую работу, как велел инженер. И раструбит на все село. Знай Тарапуню. Будет донимать бригадира трактористов и допытается, кто бросил борону. Потребует взыскать или с виновника, или с самого бригадира за вытаскивание бороны. И еще вынудит купить "бутылку с прице-пом". Компанейски и разопьют. Хорошо, если при этом мирно все кончится, без драки… А по правде-то — с кого взыскивать, и на кого обижаться?.. Коли не видно конца неразу-мию, так не сыскать и начала злу. Высмехом себя и прикрываемся, подделываясь под правду. "Брошенная борона — это вот правда, — пришли странные мысли Ивану, — тут и добро и зло в одном. Ее зубья и проходят по нашей совести, сглаживают ее, как пашню после плуга… Борона — она универсальна. И как бы символ демиургенов, вырывающая корни добра из людских масс, и орудие плодородия земли. Все в мире о двух сторонах".
3
"Не нашенское ото деле — луга и поля очищать", вьедались выкриком в думы Ивана олова Тарапуни. Вот причина и суть всех наших незадач. Это была боль и дедушки Да-нила. И боль неотступная отца, и Старика Соколова. Да и кто ее не испытывает в себе. Но из сознания она выскальзывает, мелькает как вид за окном вагона, мчащегося по рельсам за паровозом…. В раздумьях слова Тарапуни "не нашенское дело", как бы вливались в мысли о большой беде. Тарапуня скосит луг, а убирать его будет кто-то другой по наряду бригадира. Сколько на лугу могло быть сена при чистой косьбе, и сколько выйдет при косьбе по наряду — "не нашенское дело". До разглагольствования Тарапуни в клубе о со-вести, и наглядном проявлении на лугу того, о чем он говорил, Ивану еще думалось, что беззаботное отношение к своему труду и земле — это случайное у нынешних механизато-ров и колхозного люда. От недогадливости, от неприученности. Порей и от зависти, от соревнования: он вот больше заработал, а я, то же делал, а меньше получил. Но то же са-мое, что и с Тарапуней, произошло и с внуком деда Галибихина, Костей Криновым. Учи-лись с парнем вместе в школе, с отцом Костя работал в сеноуборочном эвене. Старатель-ный и добросовестный парень, ничего не скажешь, галибихинской кулацкой закваски. За-кончив сенокос, Костя пахал поле под озимь. Выкрошил лемех о выжатый морозом валун. Приехал в мастерские.
— Убрал камень-то, поинтересовался Иван. Он показывал, как с помощью троса вы-волакивать с поля большие камни.
Костя замялся. Вроде и надо было вытащить, но веления такого не было. И он — как в ее, что сказано, тот и делает. А сказано — побыстрее вспахать поле.
— Будешь рожь сеять — и сеялку, и борону поломаешь. И тоже приедешь в мастер-ские. "Скоро" и превратится в "долго"… Или думаешь, — спросил Иван интригующе, — что не тебе сеять?.. Самому это поле и завевать, а там и убирать придется.
После обеда заехал к Косте. Валун, и еще несколько камней лежали на обочине до-роги.
— Петлей и верно, ловко. Прямо за плугом и волочешь… Под углы дома камни сго-дятся, дедушка так сказал, — признался Костя. — Заберу, чтобы тут не мешали.
