И верно, к чему в сельмаг лишние товары завозить, выгод мало, одни хлопоты. Не водка. К тому же горожане стали огородниками, в колхозы ездят оброк отбывать… "Идио-тизм деревенской жизни", в кои годы выќявленный на Руси, больно уж позорно стал ныне наружу выпячиваться. И свою непобедимость в полной мере выказал: необремененность, новая человеческая особь… И к чему только русского человека нельзя приќручить. И он тут же прилипшее к нему гаденькое примется ревниво заќдирать: и душком, да наше. И в то же время, терпя пороки, ехидно выќсмеивает и вышучивает их, клеймить с беспощадно-стью… На городское бестолковье у деревенского люда жалоб нет. Это даже его утешает: чего о нас говорить, когда и там сутолока. Нужного товару днем с огнем не сыщешь. Взять ту же литовку, обычную косу, чем траву косят. И в областном центре ее не найдешь. Кое кому родственники присылают из Сибири. Но те косы с низким наклоном, заставля-ют приседать. Дома за бутылку ее и перековывают. Руки не поотсыхали еще, водятся и мастеќра… Так вот и развлекались в доме Кориных городские гости под рюмку, слушая высказы художника. За что колхозника, бывшего мужика, и городскую его родню, с ду-шой крестьянина, люто хулить. Не за терпеливость же и покорность и за его выжидание.
Много всякой всячины в тряских деревенских автобусах узнается. Не только еду-щие о себе пересуждают, больше-то все же достается демиургенам. Сыплются забавные и скабрезные анекдоты. И не сразу уловишь, чего в них больше хулы или похвалы властям. И о том свои рассуждения: "Если "то" клянешь, то выходит "это" хвалишь". Бывало, му-жик в район выбирался разве что по повесткев казенный дом, или вот за буханкой хлеба, когда свой отбирали. Без паспорта-то колхознику не далека дорога. А тут — гуляй — не хо-чу. Деньжонки стали подбрасывать, завлекать. О порядках чего говорить, беспорядки тем и хороши, что чудно неразрешимую задачку решать заставляют… Додумались вот в Мо-скву электричку и сзади, и спереди наставить, как одежонку подростќку од нужды удлин-нить. Колеей в первопрестольную вольно за заморсќким мясцом и колбаской, если на свою китовую, новосортную, отворот. От скуки в вагоне "Крокодил" поперелистывай. Раньше, в доколхозную пору, мужик на дому в "Лапоть" заглядывал. Там и себя узнавал. Сочли такое название зазорным, какой теперь лапоть, в сапогах ходи. Лучше пускай будет что-то чужеватое. То ли рыба, то ли зверь из своей пасти приправы и выдает в съедобном виде.
В незлобивых с ехидцей разговорах в очередях в магазины и в автобусах топили люди свою нескладицу. Вот когда все перевалит "через чур" — то и объявится очередная компания "по искоренению пережитков". Тут же и новых бед, повкусней прежних, напе-кут, как непутевая баба, накомкают блинов. Дело-то мужиково не любит, когда к нему на-скоком, силой с шумом прут. Треску и много, будто перепуганный медведь по кустам без разбору чешет от мнимой погони. А как без наскока-то, когда все надо навыказ и поско-рее. Во всем, значит, и во глупости, впереди быть. Знай уж веселись, затягивай на голоса свою "дубинушку" веселая русская душа.
Вот какой частушкой просветили художника смеренные мужички:
Не красно народу жить,
Впору плакать да тужить.
А коль не плакать, не тужить,
Для чего тогда и жить.
Как раз под мотив "дубинушки'' и пропели и растяжной, в ответ на непокойный выспрос самих себя: "как живется?!" Вот так, имеющий уши слышать, да слышит.
2
Дмитрии Данилович эти дни работал в мастерских. С кузнецом вытяќгивал отвалы к плугам и привинчивал их к корпусу. Готовились с Лестеньковым к вспашке на повы-шенных скоростях. Решили опробовать такой плуг на парах. Свое дело, своя и воля.
Тут как раз и подъехал на Побратиме Миша Качагарин. Соскочил с телеги, затру-сил по двору… У Дмитрия Даниловича кольнуло в груди, подумалось об Анне. Но Миша улыбался, прокричал издали о приезде художника, Андрея Семеновича. Парасковья по-слала сказать, объяснил уже подойдя, Миша.
— Тьфу, ты… — Дмитрии Данилович перевел дух. — Напугал-то как.
Положил на остав плуга тяжелый ключ, но тут же опять взял его. Надо закончить начатое. Михаила Ивановича попросил обождать.
Привинтил отвалы и направились в телеге до магазина обеќзлюдевшего в этот час. Водка не продавалась до пяти часов вечера, хлеб распродан с утра, а больше нечем торго-вать. Папиросы покупались не каждый день, мыло, соль — тоже. Покрытые пылью банки рыќбных консервов красовались на полках, создавая видимость изобилия.