Я пробовал экспериментировать. Брал одновременно десять пакетов молока или семь банок кабачковой игры, ящик пива (несмотря на все предупреждения) — ничего не отбирали. Отец объяснил, что потребительскую программу разработали люди грамотные и прекрасно разбирающиеся не только в экономике, но и в человеческой психологии. Мол, попервой это допускается. Всё предусмотрено. В первые месяцы после отмены денег и введения Карт люди тоже магазины штурмовали да годовые запасы в кладовках создавали. Потом поняли, что товары не заканчиваются, а испорченные продукты счастливый коммунистический желудок уже не примет. Так что естественным образом потребительский спрос нормализовался. Сейчас уже никто не берёт больше, чем нужно. Дети — так те уже думают, что так оно всегда и было. Хотя предел всё же существует. Если на протяжении достаточно долгого времени отдельный индивид так и будет продолжать чрезмерно затовариваться, Карту ему заблокируют. Сам же он будет обязан предстать пред товарищеским судом и объяснить советской общественности своё странное поведение.
Советские мужчины уходили на пенсию в пятьдесят пять, женщины — в пятьдесят. Хоть моему здешнему отцу пятьдесят пять ещё не стукнуло, он уже считался пенсионером. Как ветеран Освободительных войн. Сам он этим обстоятельством был весьма недоволен, говорил, что его «сплавили» и что он мог бы ещё принести Родине трудовую пользу. Впрочем, запретить ему работать советская власть не могла. Для таких, как он, существовал специальный Пенсионный трудовой фронт, который отыскивал для добровольцев — числом офигенно значительным — какую-нибудь работёнку. Сделать это было непросто: уровень автоматизации в СССР достиг высочайших пределов, физический труд нещадно ликвидировался. В высоко интеллектуальной деятельности тружеников же хватало и без пенсионеров. Так что, как правило, им находили работу в качестве сопровождающих для школьных экскурсий или же смотрителей в парке развлечений. Каждый раз, когда отца нанимали на работу — а происходило это всего три-четыре дня в месяц — он воспринимал это как праздник: гордый, вдохновенный, от волнения плохо выспавшийся, надевал он в коридоре начищенные до блеска ботинки и торжественно отправлялся к ребятне.
Хорошей работой в пенсионерской среде считалось устроиться вахтовым методом куда-нибудь в Африку или в Латинскую Америку, где ещё до сих пор использовался ручной труд. Даша рассказывала, что отец просто жаждал поработать рыбаком на настоящей рыбацкой шхуне где-нибудь в Атлантическом или Тихом океане, но Героев Советского Союза на такую работу не отпускали. Не их, видите ли, уровень. Негоже им грязной работой заниматься. Отца это чрезвычайно злило.
— Коммунисты долбанные! — срывался он иногда. — Напридумывали тепличных законов. Я крепче любого молодого парня, а мне работать не дают!
Иногда его звали в школы и детские сады, чтобы поделиться славным военным прошлым. Эту деятельность он любил меньше, так как был необыкновенно скромен, но тоже относился к ней с большой ответственностью. Встречаясь с подрастающим поколением, никогда не рассказывал о себе, а исключительно о военных достижениях всей советской армии. Всего советского народа. Тем, кто звал его на выступления, это вроде бы не нравилось.
— Личные впечатления — это очень важно! — говорили ему. — А вы всё про Чикаго-Детройтский котёл и значительную роль маршала Квашнина. Об этом ребята и в книжках могут прочитать, и на видео посмотреть.
Единственное, что спасало деятельного отца — сад-огород. Там он проводил сутки напролёт и без него, пожалуй, бы свихнулся. Дача Сидельниковых располагалась на окраине Московской области, разок я тоже туда съездил. Тяпка, костерок, самовар. Мило, но не любитель я огородного отдыха. На следующее утро запросился в Москву.
Мать ещё продолжала работать. Правда, последний год. В декабре ей исполнялся полтинник, и любимая трудовая деятельность в качестве библиотекаря знаменитой Ленинки (да, в советской реальности она достигла большего) готова была подойти к концу. Мать по этому поводу жутко переживала.
— Ой, не знаю, что буду делать, не знаю. Сядем мы, отец, с тобой на пригорок и станем вдаль смотреть. Ничего больше не остаётся. Уж хоть бы до пятидесяти пяти пенсионный возраст увеличили, чего уж они не пойдут навстречу пожеланиям народа.
— Ага, пойдут они! — отзывался отец. — Держи карман шире. Им бы всю страну в бездельников превратить, вот тогда они будут счастливы.
Рабочая неделя в СССР составляла тридцать часов. То есть шесть часов в день, три до обеда, три после. Это почему-то тоже моих родителей не устраивало. С грустью вспоминали они стародавние времена, когда вдоволь имелось места и времени для трудовых подвигов. А по мне так нормально. В собесе намекали, что и мне скоро придётся отправиться на завод, но точные сроки не называли. Отдыхай пока, развлекайся.
С матерью я как-то поругался. Проснулся однажды утром и обнаружил, что она стоит надо мной с иконкой в руках. Стоит и что-то бормочет.
