Каждый том тщательно регистрировался по названию и имени автора, ему присваивался номер приобретения, а также отметка о присвоенном ему классе. Классификационные знаки уже устарели, поскольку в нынешнем веке от них отказались в пользу классификации Дьюи, но в отдельном списке они значились рядом с их современными эквивалентами.
По большей части коллекция Лиддли состояла из опубликованных материалов, в основном медицинских, но с приличной примесью томов по химии, биологии, ботанике и другим наукам. Кроме того, я заметил несколько книг по теологии, около восьмидесяти томов стандартных греческих и латинских текстов, многочисленные сборники поэзии и достаточно истории, чтобы удовлетворить любого любителя. Доктор Лиддли оказался более культурным и образованным человеком, чем можно было предположить, по скудным сведениям, изложенным Манком.
— Это прекрасная коллекция, — сказал Бернетт, проводя сухим, испачканным чернилами указательным пальцем по колонкам, — как бухгалтер, подсчитывающий кредиты и дебеты клиента. — Этот экземпляр Везалия чрезвычайно редок. — Он указал на запись о экземпляре книги «О строении человеческого тела». — Как и первое дрезденское издание «Органона рационального врачевания» Ганемана. В наше время за все это можно выручить кучу денег у Мэгга или Куаритча.
— А как насчет личных бумаг? Они тоже здесь перечислены? — спросил я.
— Если они есть, то да. Они, конечно, хранились бы отдельно, но их поступление регистрировалось бы обычным образом. Отследить их несложно, у них есть свой собственный знак класса. Он начинается с букв Ч.Б. Означает «Частные бумаги». Или, как говорил мой предшественник, «чудаки и бумагомаратели».
Он заметил мой озадаченный взгляд.
— О, это была его стандартная шутка. Многие частные коллекции раньше хранились под замком. Бог знает, зачем их вообще дарили. Тщеславие, я полагаю. Некоторые люди не могут смириться с тем, что выкидывают вещи, даже тайны. Не то чтобы в этих бумагах нашлось много грязи: вы удивитесь, узнав, что некоторые старые доктора считали нужным держать их в секрете от посторонних глаз.
В любом случае, несколько лет назад правила немного смягчили, как раз после моего прихода. Есть еще несколько не подлежащих открытию ящиков, если остались родственники, которые могут поднять шум. В остальном все более или менее свободно. Думаете, у вашего доктора Лиддли имелись секреты?
Я пожал плечами.
— Кто знает?
Бернетт все это время перелистывал страницы в поисках отметки «Ч.Б.».
— Вот мы и добрались, — наконец сказал он. — Довольно много записей, на самом деле. Есть идеи, что вам нужно?
Я покачал головой.
— Тогда лучше достать их и посмотреть, что там есть. Я оставлю вас с ними. Возьмите ключ, входите и выходите сами. Если бы вы были стипендиатом Даунинга, я бы разрешил вам взять их с собой. Но Пембрук — ну, это совсем другое дело.
После довольно скудной информации папки и коробки, которые Бернетт разложил передо мной, показались настоящим пиршеством. Записи по делу, медицинский журнал, начатый в студенческие годы Лиддли, счета, письма, заметки: я едва знал, с чего начать.
Бернетт ушел заниматься другими делами, оставив меня фактически за главного в маленькой библиотеке. Несколько студентов забрели сюда около полудня, пробыли меньше часа и снова ушли. Пришел один парень, немного почитал газету и уснул. Я их почти не замечал. На моих глазах Лиддли обретал форму. Мой монстр Франкенштейна, мой голем, мой Грендель.
Он был мягким человеком, вот что меня поразило. Этот момент я заметил раньше, когда читал о его терапевтических предпочтениях. Большинство врачей его времени причиняли страдания в гигантских масштабах. Одно только рутинное введение ртути вызывало бесконечные мучения и частые смерти, избежать которых было вполне возможно. Они называли это «героической терапией», но настоящими героями были те пациенты, которым приходилось страдать от их рук. Лиддли выделялся. Он не потерпел бы ничего подобного. Многое из этого я уже знал и говорил. Но, читая его дневники, между клиническими наблюдениями и записями рецептов, я нашел кое-что о самом человеке.
Я до сих пор помню один отрывок, датированный 23 января 1825 года:
