Когда я вернулся в колледж, наступил ранний вечер. В зале еще подавали ужин, но у меня пропал аппетит, и я сразу направился в свою комнату. Я просидел около двух часов с бутылкой виски, которую прихватил по дороге домой, потягивая и размышляя, а затем стараясь не думать, слушая оживленные голоса студентов, проходящих под моим частично открытым окном.
Где-то после девяти часов я пошел в каморку портье, чтобы позвонить. Я пренебрег своим другом Льюисом, оставив его на произвол судьбы в первый солнечный день после того, как он сделал свою фотографию.
Я набрал его номер. Гудки шли и шли, и чем дольше они продолжались, тем тревожнее я себя чувствовал. Он жил один, я знал это, и знал, что он проводит много вечеров, выпивая в «Жабе и крысе», своем местном пабе. Он наверняка там, рассуждал я, укрепляя себя перед предстоящей длинной ночью, перед темнотой, которая составляла среду обитания мягкого Джона Лиддли. Поедет ли доктор за ним в Лондон, как, по мнению Льюиса, он уже делал? Он знал дорогу, в этом можно не сомневаться. Что еще он знал?
Я снова позвонил в десять, в одиннадцать и в двенадцать. Портье спросил, не случилось ли чего. Я слабо улыбнулся и ответил, что нет, но да, да, что-то случилось.
В ту ночь я спал плохо. Во сне Джон Лиддли разговаривал со мной. У него было честное, открытое лицо и бегающие, страдающие глаза. Человек скорби. Но какие печали, какие страдания? По его словам, он пришел из мертвецкой, после вскрытия, которое продолжалось весь день. «Неужели нет ничего глубже плоти? — спросил он меня. — Нет ничего кроме костей?» Я не мог ему ответить. Я пытался, но не мог, потому что сам не знал ответов.
Утром я пропустил завтрак. На столе портье лежали газеты. Лицо Дафидда Льюиса смотрело на меня с первой страницы «Дейли Миррор».
Глава 20
Льюис был… Какое слово лучше всего подходит? Выпотрошен? Растерзан? Расчленен? Его внутренности аккуратно извлекли и менее аккуратно разбросали по переулку в Спиталфилде. Да, в Спиталфилде, в месте, почти равноудаленном от переулка, где нашли Наоми, и полузаброшенной церкви, в которой Рутвен встретил свой конец.
Однако никто не уловил связи. Способ убийства не совпадал, никаких причин связывать Дафидда Льюиса, газетного фотографа, с полицейским суперинтендантом, а тем более с доктором Чарльзом Хилленбрандом, отцом убитого ребенка.
Дело в том, что я сам не мог поверить, что это сделал Лиддли, что он обладал силой физического воздействия. Я чувствовал гнев Лиддли, ненависть Лиддли, отчаяние Лиддли, но никогда — его руку. И Льюис, и я чувствовали желание убивать в атмосфере чердака, нас могли подтолкнуть к убийству, но никто из нас не чувствовал прямой угрозы.
Возможно ли, что Льюис оказался прав, что не Лиддли бесплотен, а мы сами? Что не Лиддли проявлялся в нашем мире, а мы в его? Если так, то разве невозможно, что в таких случаях доктор может иметь власть над плотью, как это происходило при его жизни? Предположение казалось правдоподобным, насколько вообще все это могло быть достоверным, и все же я никогда не ощущал его непосредственной телесности, плотского присутствия, которое могло бы свидетельствовать о такой близости или такой силе.
Я сел на первый попавшийся поезд до Лондона, томимый пристальным, беспомощным лицом Льюиса. На протяжении всего пути я вспоминал то другое путешествие, когда Наоми ехала со мной, и в моей жизни не существовало никаких теней, кроме нескольких тонких, которые я сам себе создал. Я вспомнил снеговика Магу, который смотрел, как наш поезд проносится мимо, словно пугало в белом поле. И я вспомнил лицо Наоми, ее напряженное волнение и удивление по поводу поездки в Лондон на целый день.
Однажды мне показалось, что я вижу темную фигуру, стоящую в поле. Еще одно пугало, сказал я себе, поставленное, чтобы отгонять весенних птиц. Но его окружала стая черных дроздов, клевавших бороздчатую землю. Поезд помчался дальше, а фигура осталась позади меня.
Спиталфилд был тесным и убогим, сплошь состоящий из ветхих домов, вытянутых между Шордичем и Уайтчепелом. Даже солнечный свет не мог поднять мне настроение. Впервые мне пришло в голову, что это район дешевых ночлежек, где жили жертвы Джека Потрошителя: Дорсет-стрит, Уайтс-Роу, Фэшн-стрит, Флауэр и Дин-стрит. Одно из тел, тело Энни Чепмен, нашли в Спиталфилде восьмого сентября 1888 года, во время второго убийства. Место казалось уместным.
Я захватил с собой свой карманный путеводитель и отметил на нем красными чернилами улицу, за которой обнаружили тело Льюиса, — Фэшн-стрит. Но я думаю, что смог бы добраться туда без посторонней помощи, с завязанными глазами.
Полицейские все еще толпились вокруг в большом количестве. На каждой улице, где пахло преступлением, констебли стучались в двери, задавали обычные вопросы и получали обычные ответы.
— Только не это, — донеслось до меня от одной пожилой женщины, когда она открыла дверь и увидела их на пороге — полицейского и женщину-полицейского, возвышающихся над ней, как гробовщики.
