— Очень хорошо, — сказал Льюис. — Если вы что-нибудь найдете, дайте мне знать. Но поговорите с этим вашим викарием о других делах. Возможно времени совсем не осталось.
Глава 18
Остаток дня я пробыл на Португал-стрит, в отделе переписи населения Управления государственных документов. Поскольку я уже был там раньше, выполняя предварительную работу, смог провести более двух часов, просматривая записи переписи населения Кембриджа с 1841 по 1871 год. Переписи за предыдущие десятилетия были малополезны, так как не содержали подробной информации об именах и семьях. Я нашел то, что хотел, в записях за 1841 и 1851 годы.
От Холборна до Бетнал-Грин всего пять остановок на метро, а оттуда пешком можно дойти до Спиталфилда. Когда отдел переписи закрылся, я нашел место, где можно перекусить — пиццерию или блинную, забыл, что именно. Пока я отправлял еду в рот ложкой, мои мысли постоянно возвращались к тому короткому путешествию. Я чувствовал потребность увидеть место, где нашли Наоми, как будто что-то тянуло меня к месту ее гибели. Выйдя из ресторана, мои ноги, словно сами собой, привели меня к станции метро «Холборн». Двери открылись на станции Бетнал-Грин. Какое-то время я сидел, уставившись на название на стене. Затем, как только двери начали закрываться, выскочил через них на платформу.
Вокруг рынка Спиталфилд было безлюдно. На этом рынке торговали овощами и фруктами, а напротив него располагался небольшой цветочный рынок. Рано утром, с четырех тридцати до десяти часов, Спиталфилд напоминал оживленный улей, но, когда грузовики и погрузчики уезжают, на весь район опускается тишина.
Переулок я нашел без труда. Короткий, вонючий переулок между старыми домами, прогорклый от запаха гниющих овощей. У ветхих дверей стояли мусорные баки и пластиковые пакеты. Среди мусора бесшумно передвигалась кошка, время от времени принюхиваясь к остаткам еды. Одну стену покрывали граффити — слова любви и тревоги на иностранном языке. Я прошептал ее имя.
— Наоми. Наоми. — Ночной воздух дрожал. Я ничего не мог разглядеть. — Наоми, — повторил я снова.
Позади меня кто-то засмеялся. Детский смех, быстрый и звонкий. Я повернулся. Ничего, кроме теней. Потом я увидел кошку. Она стояла посреди переулка, спиной ко мне. Ее шерсть свалялась, спина выгнулась дугой, и она тихо шипела на что-то в темноте.
Я пошел в том направлении. Тень шевельнулась.
— Наоми? — тихо спросил я. — Это ты?
Кошка шипела, отступая от того, что она могла видеть или чувствовать. Еще один смешок. Затем звук бегущих маленьких ножек. Кошка повернулась и бросилась бежать, исчезая за стеной. Тени. Затем ужасная тишина.
Я ждал больше часа, но больше ничего не происходило. Тени оставались неподвижными, не было слышно ни смеха, ни звука шагов. Наконец, я повернулся и направился обратно к станции на Ливерпуль-стрит, задаваясь вопросом, зачем вообще сюда пришел.
Я вернулся в Кембридж последним поездом. Сидел один с портфелем на коленях, как дон, вернувшийся после тяжелого рабочего дня в Британской библиотеке. Я так часто делал это в прошлом, что сегодняшнее возвращение домой казалось почти рутинным. Но записи в моем портфеле далеко не обычны, а мысли, которые вихрем проносились в моем мозгу, были совсем не обыденными. Были моменты, когда я почти плакал, но глядя в окно, позволял темноте и огням маленьких станций прятать мои слезы.
Я решил пройтись пешком от станции до города. Это не очень далеко, и мне хотелось побыть одному, обдумать все. Мои исследования подходили к концу, и все же так много оставалось неясным, так много кусочков не складывалось в головоломку.
Я прошел по Хиллз-роуд и продолжил путь до Сент-Эндрюс-стрит. По вечерам в Кембридже становится неестественно тихо. Университет ютится за своими высокими стенами, пьет, обедает, впадает в академический ступор. Город обходится горсткой ресторанов и пабов. Улицы пусты. Шаги разносятся на большое расстояние, отдаваясь эхом. У прошлого есть свой момент, оно приходит в настоящее, нет никаких барьеров и стен.
Чтобы попасть на Пембрук, мне пришлось свернуть на Даунинг-стрит, идущую вниз к Трампингтон-стрит. Это узкий проход, с каждой стороны его окаймляют высокие, грубые стены. Тишина. Шаги призраков. Эхо. Возвращение тишины. Я шел быстро, внезапно осознав тусклость и редкость уличных фонарей, тот факт, что на улице никого нет, темные, неосвещенные окна со всех сторон. В глубине души я ощущал жуткую тревогу. Ко мне вернулось мое одинокое бдение в переулке в Спиталфилде. Детский смех. Вздыбленная кошачья шерсть.
Раздался высокий крик. Длинный, ужасный крик, от которого у меня зашевелились волосы на затылке, а по телу пробежала ледяная дрожь. Я остановился. Что-то было не так. Уличные фонари исчезли, оставив лишь слабый свет газа рядом с тем местом, где я стоял. Не было слышно ни машин, ни автобусов. Вдруг послышался звук бегущих шагов, затем снова раздался крик, тонкий и полный муки. Детский крик. Я уже слышал его раньше, той ночью в нашей спальне дома.
