Через две недели у парня появились пурпурные пятна по обе стороны лица, затем омертвение и отслоение части тканей. Вскоре вся челюстная кость оголилась из-за потери окружающей ее плоти. Верхняя и нижняя губы полностью исчезли, а с правой стороны омертвение распространилось на глаз, кожу головы и ухо. Он потерял бы и их, но вмешалась смерть, и не слишком быстро, чтобы облегчить его ужасные страдания. Его мать выглядела очень жалко, когда пришла забрать тело, поэтому я не мог позволить ей смотреть на него.
Так вот каков, значит, обычный конец врачебной практики? Вредить там, где нельзя вылечить, делать смерть еще страшнее, чем она есть? Я бы позволил мальчику спокойно умереть, но это противоречит всем нашим обычаям и морали. Когда я жалуюсь на такую практику, мои учителя укоряют меня в слабости. Я нахожусь в крайнем отчаянии…».
Чтобы найти смысл в существовании, которое казалось ему все более хрупким и абсурдным, Лиддли приступил к амбициозному проекту самосовершенствования, читая много и почти без ограничений как древних, так и современных авторов. Медленно, незаметно, из его огромного чтения в его душе начала развертываться змея. Это не мои слова, а его, в письме от 24 апреля 1834 года, копию которого он сохранил. Оно обращено к некоему Мартину Пинчбеку, члену Королевского колледжа врачей, бывшему учителю Лиддли и, по-видимому, посвященному в масонские тайны.
«Вы можете считать меня дураком или еще хуже глупцом за беспокойство ума и не спокойствие духа, которые привели меня к Сцилле и Харибде, между которыми я сейчас нахожусь. Но я основательно испил из источника, к которому вы в своем энтузиазме послали меня, и, напившись, не могу извергнуть его обратно. Я читал Либавия и Парацельса, Бруно и Андреа. Во всех них есть глупость, но есть и мудрость. И я читал дальше. Но не нашел твердых ответов. Скорее, я думаю, что в мою душу вползла змея, чьи витки обвились вокруг меня, как вокруг посоха Асклепия. Но хотя змея свята для бога, я боюсь, что она может оказаться смертельно опасной для меня».
Лиддли был не только широко начитан, но и имел обширные связи, его переписка простиралась не только через Британию, но и на континент. Среди его корреспондентов встречались не только врачи, но и философы, поэты, масоны, филологи и другие образованные и ученые люди. В одном из писем он цитирует слова Бэкона о желательности братства в обучении: «Конечно, как природа создает братство в семьях, а искусства механически заключают братства в общинах, и помазание Божье создает братство в королях и епископах, так и в обучении не может не быть братства в учебе и просвещении…».
И все же… И все же братство, к которому он принадлежал, казалось, не могло успокоить его ум не только в вопросах медицины, но и в вопросах метафизики. Он начал размышлять о цели существования. Змея грызла его плоть и тревожила дух. И существовало еще что-то, о чем не говорилось в письмах, — великая беда, отягощавшая его сердце.
В тот день я вышел из библиотеки менее счастливым, чем пришел. В голове у меня нарастало беспокойство, я чувствовал, что каким-то образом становлюсь невольным свидетелем тьмы, которая так неумолимо окутывала разум Джона Лиддли. Как никогда отчетливо я слышал его голос, этот мягкий, правдоподобный голос, взволнованно шепчущий мне на ухо.
