Было еще многое, многое другое в том же духе. Те ответы Лиддли, которые сохранились — похоже, что на одном из этапов он тщательно хранил копии всего, что писал, — написаны похожим языком. Я начал различать закономерность, жажду, что-то, что намекало — а иногда и больше, чем намекало — на отчаяние человека, который чувствует себя скованным, но думает, что ощущает запах воздуха открытых полей и жаждет бежать по ним.
Письма наводили на размышления, но они затрагивали лишь края кошмара Лиддли. Что привело его к окончательному помрачению — поиск знаний и смысла или что-то другое? Мне хотелось получить ответ, и теперь я снова начал отчаиваться, что не найду его.
Уже собираясь уезжать, я сделал открытие, которое вело меня к истине — или к той части истины, которую только предстояло найти. Я положил письма обратно в коробку, перевязал ее лентой и отложил в сторону. Рядом стояла другая коробка, откуда достал несколько тетрадей, ни в одну из которых я еще не заглядывал. Когда я начал перекладывать их, мой взгляд упал на одну, весьма отличавшуюся от других. Небольшой том в кожаном переплете с надписью: «Клинические отчеты 1838-47 гг». Я не поначалу не придал ей значения, считая лишь продолжением прежних записей, собранных Лиддли в первые годы его практической деятельности. Но теперь, взяв ее в руки, я рассеянно заглянул внутрь.
Почерк безошибочно принадлежал Лиддли. Записи располагались по датам, но первый отрывок, на который упал мой взгляд, не производил впечатления медицинского отчета. Наверное, именно имя Сара подсказало мне, что в этой тетради содержится нечто более личное, чем в других. Через несколько минут я впал в экстаз нервного возбуждения. Название оказалось обманчивым: то, что я держал в руках, представляло собой не что иное, как личный дневник Джона Лиддли.
Глава 22
Время близилось к закрытию. Библиотека опустела, я сидел в одиночестве в луче желтого света. Бернетт отправился в хранилище, чтобы вернуть тома, с которыми он работал в течение дня. Мне хватило нескольких мгновений, чтобы сунуть дневник в портфель, собрать остальные тетради и засунуть их обратно в коробку. Через минуту вернулся Бернетт. Я передал ему коробки. Он едва взглянул на них. Две коробки взял, две коробки вернул. Мы поболтали несколько минут ни о чем существенном, и я ушел. В те времена, как и сейчас, Кембридж работал на основе доверия. Старшие сотрудники университетской библиотеки не требовали билетов для прохода в библиотеку, в колледжах действовали еще более мягкие правила. Академики — не воры, пока их не поймают на месте преступления. Меня не поймали.
Когда я вернулся домой, ужин уже был готов. На столе горели свечи. Красные свечи, выбранные как будто для какого-то праздника, для рождественского обеда, что мы так и не съели. Дом казался более нормальным, чем в последние месяцы. В нем не чувствовалось той тяжести, той подавленности и сожаления, которыми мы с Лорой его наполнили.
Моя жена и сестра провели вторую половину дня за уборкой, играя с Джессикой, готовя еду. Они делали из этого что-то особенное, говорили, что это их сближает: две женщины и девочка-ребенок наводят порядок в своей жизни. Я же чувствовал себя отверженным, даже изгоем. С того момента, как переступил порог дома, я ощутил, что у меня отняли мой дом, почувствовал, как во мне, словно пузырь, поднимается неуверенность.
Лора сияла, словно она заново родилась, воскресла. Она вела себя так, по крайней мере, с Кэрол и Джессикой — со мной, своим мужем, она держалась более сдержанно. Казалось, она обиделась на то, что я ушел после ее возвращения, как будто обидел ее, хотя на самом деле единственное, что я делал, — это обеспечивал ее безопасность, выслеживая Лиддли. Лора смотрела на меня во время еды, бросая странные, косые взгляды в мою сторону, как будто я какой-то незнакомец, и она сомневается, приглашать ли меня в свой дом.
