Подражая звездному свету, из прошлого за мной гонятся отложенные новости. Я понимаю – это точно конец, но обещаю себе протянуть хотя бы до вечера, отговариваясь уважительными причинами: кирпичом с неба свалился срочный проект, нагрянули гости (значатся друзьями и родственниками, отказать никак не представляется возможным), позвонил старый приятель попросить о помощи. Метафорический загадочный «вечер» непременно наступает, только позже (может, утром?); бьет обухом, делает тело мягким и безразличным; дает корни, чувствует себя как дома. Плавучий летающий дом, который нужно растить внутри и носить с собой, делается черной дырой – улитка наоборот. У всех же такое бывает, да?
Я боюсь двинуться и разорвать кристаллическую сетку здесь-и-сейчас: вдруг за ее пределами мира больше не существует? Вдруг все это время я подозревала вселенную в обмане не просто так, а оно кончилось, пропало, исчезло, вдруг это и в самом деле конец? Я бы хотела, чтобы трехмерное измерение, в котором мы живем, было завязано не на пространственно-количественных, а на словесно-временных единицах. Тогда бы я – по крупицам – могла бы создавать, пересобирать и останавливать время, отсиживаясь в пещерах отчаяния или умирая от любви и трепета в хрупкие перерывы между ударами сердца. Я бы могла водить бегунок по шкале от «я знаю, что мне сейчас чувствовать и как быть» до «помоги мне, Господи, и я сделаю все что угодно». Я бы заморозила этот миг, отменив любую иерархию и сравняв его с вечностью.
Я жду.
Тишина вокруг меня еле колышется от пения звезд.
Я не произношу ни слова в минуту.
Мне снился сон.
Мне чудилась бессонница.
Я проснулась в деревне под Великим Устюгом,
где вырос Деда,
а я никогда не бывала.
Я вылезла из-под одеяла,
переступила сколько-то на пальцах-подушечках к оконной раме,
откинула тюль-кружево: протащила ткань в сторону (она заскрипела несогласно),
отворила прозрачный квадрат, чтобы выпустить лихорадочный жар.
Я заметила на снегу зверька. Увидеть белую ласку, кажется, к несчастью.
Прислонилась к оконному ребру левой стороной тела.
Стала крутить прядь на палец: занять себя делом.
Волосы мои – седые до последнего – ледяные иглы.
Это все Север, это все близость Полярного круга, это все Необъятная зима.
(Вот бы кто-нибудь додумался ее обнять!)
Ласка испугалась чего-то и спряталась, я подняла глаза:
быть может, Небесное сияние будет добро ко мне сегодня?
Вместо Полярного сияния,
вместо Авроры,
вместо Зеленых дуг и Полос,
вместо Цветных колец,
вместо Прекрасных целительных слов
в небе загорелось грибовидное облако.
«Как жаль», – успела прошептать я.
И все смело́.
(Количество слов в минуту: неизвестно)
Аля не вернулась вчера.
И позавчера.
И за день до позавчера.
Может, она заблудилась в столичных зебрах и кличет меня, пока ток обезьяньими прыжками скачет по проводам? Хотя – кого я пытаюсь обмануть? – скорее всего, Аля – птичка – летит, куда захочет, и одной ей известно, где это, как и в каком виде.
Я всегда думала, что меня можно сократить, как нолик в дроби, и ничего не изменится.
Я всегда думала, меня без нее – нет.
И вот оно, злое сегодня: мне скучно одной, мне зябко без нее, но я все же есть; и я – свитер, джинсы, кроссовки – выхожу проветриться.
Прошу фильтр в кофейне через дорогу: нет, сироп не добавлять и молока тоже не надо.
– Как вас зовут? – говорит бариста, лица которого (или даже которой?) я не запомню.
Какой простой и глупый вопрос, а я растерялась. Отвечаю скованно, будто украла имя у случайного незнакомца из очереди. Сонорные заполняют рот и оставляют горькое послевкусие. Первая и последняя буквы одинаковые, пространство норовит схлопнуться, но что-то – моя пустая оболочка, фантик, инородное тело? – ему мешает.
Этот кофе в белом картонном стаканчике такая гадость, что пить невозможно; зачем-то еще взяла большой объем – из жадности. С каждым глотком морщусь в надежде, что вот-вот – и Аля влетит в двери маленьким юрким торнадо, удостоит меня секундного взгляда (смесь несовместимых специй из нежности и наглости), подхватит стаканчик и пойдет колдовать к стойке с корицей и сахаром. Испортит пойло окончательно, сдастся, кончит выпендриваться и возьмет уже капучино на овсяном. Мы станем вспоминать эту историю, а еще миллион похожих, и я буду вздыхать перед взрывом хохота: «И вдруг ты такая влетаешь… Это было точь-в-точь как в кино!» (Или, возвращаясь к истокам: «Это было как во сне!»)
Только где же ты?
Я так тебя жду.
Прости меня за все.
Возвращайся.
Я научусь любить тебя правильно.
Я стану любить тебя так сильно, чтобы тепла моего сердца хватило на нас обеих.
Я уже люблю тебя невозможно, безусловно, до одури. Ты лучшее, что у меня есть.
Я отдам все, чтобы услышать, как ты кричишь:
– Смотри, там лиса! —
или увидеть, как ты радуешься первому снегу,
как запихиваешь в рот несколько конфет разом,
как пытаешься катиться спиной вперед на коньках (выглядит нелепо),
как корчишь недовольную рожицу, видя сковородку со стекающим жиром, сидящую в раковине,
как пробегаешь три километра и клянешься, что больше никогда не,