Когда Аля доберется домой, она закроется в комнате, проигнорировав Маму и Папу, которые в тысячный раз спросят, что случилось. Мама и Папа будут спрашивать об этом каждый день – очень долгое время. Аля откажется ехать на дачу, не станет говорить с Дедой по телефону (он слишком мягок, а с ней нельзя по-хорошему – ничего из нее так не выйдет, не сработает). Аля сядет за письменный стол и примется открывать книгу за книгой, пока не заслезятся глаза, пока ее не начнет рвать словами, пока не станет казаться, что кожа – ничто, кроме кольчуги из букв. Аля сделает перерыв, чтобы умыть лицо и вернуться к чтению снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
И снова.
Чтобы к новому сентябрю дотянуть хотя бы до планки в сто тридцать слов.
(Количество слов в минуту: 162)
– Видишь, снег идет? Значит, совсем скоро лето.
Аля – красный берет, клетчатое пальто, кожаная сумка через плечо – старается шагать быстрее, чтобы Дед оставался немного позади. Не хотелось бы заразиться запахом пота и дешевого табака, если ветер дунет слишком добросовестно.
– Да какое лето, ты чего. Ноябрь в самом разгаре.
Каблуки процокивают каждый слог. В пустых бессловесных пространствах Аля улыбается: толкает большую скуловую мышцу вбок и вниз до появления ямочек на щеках.
Аля не видит даже, а как-то неуловимо чувствует, что Дедовы плечи опускаются и тают. Слова, выпущенные в воздух, своевольны: не совпадают с теми, которые живут внутри. Тогда она говорит снисходительно (и голос при этом звучит почти нежно):
– Я же большая уже, а ты мне все про сказки какие-то.
Это должно бы значить: «Деда, это не то, что я хотела сказать».
У школьного забора Аля швыряет в воздух:
– Ну все, пока?
– Давай, Алька, – говорит Дед и тянет к ней руки, чтобы обнять на прощание. – Хорошего учебного дня.
– Ага, спасибо. – Аля быстро считает про себя (раз, два, три), отстраняется. – И тебе!
Это должно бы значить: «Я надеюсь, рабочий день не отнимет у тебя много сил. Береги себя, Деда».
Через минуту Дедовы ладони пусты: Аля, не оглядываясь, взлетает по лестнице к главному входу.
#
Аля делает широкий шаг из здания школы на улицу.
Щурится.
Замечает подходящих одноклассниц – не подруг, конечно, но в последние пару лет они придерживаются нейтралитета – и оказывается внутри разговора, разрешает себе вникать и слушать. Аля – своенравная чайка среди себе подобных – заходит за угол школы, наблюдает, как слова смешиваются с дымом, отгоняет дурацкий навязчивый образ: накладные ногти на полудетских пальцах выглядят так нелепо, что эту и другие ведьмины приметы стоит прятать под перчатками. Быть среди девочек Але не очень нравится, но на предложение пройтись до торгового центра она кивает: почему бы и нет.
Девочки идут по улице и дразнят каждого второго прохожего: жестокость – не худшее средство от скуки. Проходящие перестают быть людьми, становятся вещицами для насмешек: дурацкая шапка, пуховик – разве что подаяние на паперти просить, цвет волос просто отстой.
Аля,
Аля не слушает: она идет за словами девочек, кладет их под язык, приходит в экстаз от того, что находится по эту сторону силы. Аля повторяет слова, непонятные по отдельности, но – никаких тайн – все о том, какие все вокруг неправильные и несуразные.
Девочки останавливаются у торгового центра и хохочут над стариком-охранником: серая футболка в темно-синюю полоску выбивается из-под грязной черной куртки (слишком легкой для ноября), лицо неряшливо составлено из впалых щек и слишком светлых выпитых-выбеленных глаз. Девочки-чайки галдят агрессивно: СПИРТЯГА, ЗАПОЙ, БУТЫЛКА.
Аля мешкает.
Хаос стаи позволяет выжить: присоединяйся к путаному клубку крика, будь частью столпотворения, позволь своему голосу исчезнуть в нестройной суете, и тебя не тронут. И Аля кричит: АЛКАШ, ПЬЯНИЦА, СИНЯК, ВЫПИВОХА, ПЬЯНЧУГА.
Ты можешь остановиться.
Но Аля не может, иначе вырвет от отвращения к себе. Она слишком хорошо помнит на своем теле синяки в виде чужих букв и слов, которые кожа хранит месяцами. Девочки уходят, и Аля идет за ними не оглядываясь. Если она посмотрит назад, придется еще раз увидеть слезящиеся глаза старика-охранника – глаза Деды.
#
Аля сидит за письменным столом, подогнув ногу, прячет лицо – маска съехала, приоткрыв личину уставшего зверя, – в ладонях. Наружных слов совсем не осталось, зато внутри их навалом: они копошатся дождевыми червями, ковыряют душу.