С тяжестью вспоминалось приснившееся, любовно огороженное пропастью забвения, но отчетливо в желобке воспоминания лежал корчащийся сгусток страха и тревоги. Ничего удивительно, когда мы просыпаемся выспавшиеся и бодрые, вспоминая приснившееся как мистическую нарезку порой несвязных фрагментов, глупых и бессмысленных; но с поражением тела, осязая проклятие ночи, тревога сна начинает восприниматься как нечто подозрительно странное, содержащее в себе плохие предзнаменования. Словно перед тем, как окунуться в другой мир, я испил из того же кубка забвения, что и Рип Ван Винкель. Может, нам с ним и не стоит помнить свои путешествия полностью. Вместо болезненного шума, в квартире на первый план вышли звуки, такие привычные и спокойные при ненавязчивой легкости дня, что напоминают о размеренной жизни соседей и домашней утвари, но тесно сжимают в тиски сердце под неярким светом луны, навевая пугающие образы и вдыхая в каждый шорох значение потустороннего мира, являющегося к нам в самых отвратительных кошмарах. Они сообщали об иллюзорном присутствии кого-то ещё, передвигающегося совершенно иначе, чем любое знакомое человеку создание, испуская неловкие постанывания, выдающие иноземца. И мне, обреченному на долгое заточение в постели, хотелось немного походить и развеять этих призраков, обратно изгнав их в обиталище безумных фантазий. Стараясь действовать как можно тише, чтобы не потревожить Её личное откровение, я аккуратно ступил на прохладный пол и на цыпочках отправился к окну. В какой-то момент я обернулся проверить, не разбудил ли Её, и случайно заострил свой взгляд на выделяющейся книжной полке, задумавшись немного о другом. Мы переехали сюда недавно, окончательно порвав с родным городом, и чувство отчужденности ещё не покидало, делая враждебной абсолютно каждую вещь, нашедшую свой приют здесь. Те книги, вывезенные ценными трофеями, переняли пленку неприятной новизны и на себя, обесцениваясь и отвергая преданность мне. Кем-то иным были совершенны все эти безвкусные покупки, а эти обложки испортились до неузнаваемости – то были совершенно незнакомые книги. И так было со всем в этом доме – с желанием или без него, но они согласились изменить форму, обманув меня. Они выбрали красоту иллюзий, поклоняясь лжи; кровать стала олицетворением чистоты и безопасности, а эти уродливые книги – мудрости. Но на самом деле всё перемешалось и искать эти блага там было окончательным безумием, дуростью слепого – в них поселилось полчище злобных демонов, распространяющих сухими устами обман и выплевывающих желчь тяжёлых болезней; один из них заразил и меня. И, тем не менее, сбежать из города, где от каждого знакомого лица начинает тошнить, а каждое здание хочет засосать тебя в глубину своей серости – оказалось правильным решением, свежим глотком воздуха в спёртом помещении, порабощенном скверной. Это был трудный шаг, а теперь нужно было справиться с давящими чудовищами последствий и создать свою крепость, изгнав потусторонних тварей.
За окном, нежно прикрытым шторой, раздался вой сирены проезжающей мимо машины скорой помощи, огоньки мигалок которой смутно отпечатались в стекле. Ночь не собиралась отступать, сохраняя тот же беззвёздный мрак, что и в прошлый раз – создавалось впечатление замкнутости времени, петли или статической комнаты экспериментов. Сирена ворвалась в Её недоброе сновидение и вытянула на поверхность. Не найдя меня, Она приподнялась, слегка прикрытая одеялом, окончательно оторванная из цепких лап сна, и посмотрела в сторону окна:
– Что ты там делаешь? Тебе нужно оставаться в постели и спать!
– Я не могу больше спать и хочу размять ноги. Мне уже лучше.
Она окончательно поднялась с кровати и приблизилась ко мне. Её обнаженное тело, столь призрачное в блеклом свете, возбуждающе очерчивалось в темноте, вырисовывая каждый грациозно кошачий изгиб.
– Меня разбудила проезжающая мимо машина.
– Их здесь много проезжает, даже ночью; всё время куда-то торопятся.
– Но эта везла с собой обреченного на смерть. Как давно ты проснулся?
– Я сам не знаю.
Она взглянула на меня, и грустная улыбка тонких губ, от которых ничего не скрыть, возникла на Её лице. Она ждала меня, ждала, что я произнесу нечто, разгоняющее темноту и позволяющее свету наконец войти; мои же слова оказались заражены вязкой чумой:
– Я устал и потерян, словно испытываю голод, но ничем не могу утолить его. Я не вижу дальнейшего развития событий и не могу предугадать даже самого простого исхода. Только блуждаю, запутавшийся в указателях и обозначениях.
– Ты болеешь, – начала Она успокаивать меня, прекрасно справляясь каждый раз, – и ты носишься среди своих бредовых мыслей, как в дремучем лесу. Но ты выздоровеешь, наступит день, и солнце осветит тебе единственно верную, твою дорогу.
