Вместе мы выбрали личность, которую ей предстояло примерить. Не могла же я взять и сказать Папи: вот тебе проститутка. Итак, Лола будет помощницей по хозяйству и станет раз в месяц приезжать на выходные, готовить что-нибудь вкусное, немного убирать и поможет дедушке разобрать пыльный чердак: мы обустроим там квартирку, которую можно сдавать. Я брала на себя транспортные расходы, а Лола запросила сто пятьдесят евро в день. Я планировала вернуть себе эти деньги, когда мы начнем сдавать студию на чердаке. В следующие выходные, когда состоится их первая встреча, я поеду к деду вместе с Лолой.
Открывая дверь ослепительной Лоле, Папи розовел от смущения. Я наблюдала за ней, как будто смотрела спектакль: преображение было поразительным. Она была мягкой, выбирала слова и легко крутилась вокруг шеста истории, которую мы придумали. Между Папи и Лолой начала зарождаться трогательная близость. В ее взгляде появлялась нежность, когда она смотрела на него. Волшебство совершилось еще до того, как Лола врубила свою самую сильную магию. В ее виниловой сумочке с леопардовым принтом было припрятано немало интересных штук. Она решила показать нам это в тот же вечер – надела фартук и встала к плите.
– У вас тут есть розы, дорогой Андре? Лучше всего, дикие.
Сама того не зная, Лола коснулась того, чем Папи невероятно гордился: его великолепного органического сада.
– Конечно! Что вам еще нужно? У меня есть базилик, чабрец, тимьян, немного петрушки…
– Нет, мне нужно всего двадцать лепестков роз. Красных, желательно.
Несколько минут спустя глаза и вкусовые рецепторы Папи нежились, познакомившись с перепелами, приготовленными с лепестками роз. Лола с восторгом смотрела, как мы пробуем результат ее кулинарной алхимии, а когда наступил особый час – час чая с ромашкой, я оставила их наедине. Для Папи чай под фиговым деревом, на закате наполняющим воздух своим ароматом, был началом прекрасных грез, временем откровений перед сном. Я бы продала родную мать ради возможности увидеть их первое свидание, но пришлось ждать до следующего утра, чтобы узнать хоть что-то. Особенно сумму чека, который мне предстояло выписать.
Я вошла в дом в час дня, ожидая застать их за поздним завтраком.
– Папи? Лола? Это я!
У меня мелькнула мысль, что, возможно, я застала их в самый неподходящий момент, и я едва не бросилась бежать прочь, но вдруг заметила снаружи оборки платья Лолы, играющие с легким ветерком. Она развешивала белье, Папи накачивал велосипедные шины, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь крону фигового дерева, освещали их лица. Я поцеловала дедушку и весело направилась к Лоле, когда заметила ее исцарапанные ноги.
– Лола, что случилось?
– О, дорогая, несчастный случай на охоте за спаржей… Если бы ты знала, что мы с Андре пережили!
Единственное, что я хотела знать, – это пикантные подробности их ночи, но пришлось молчать и слушать. Они рассказали об идиллической прогулке на гору Алари́к, Папи изобразил падение Лолы, достойное Реми Жюльена[86].
История умалчивает о том, как Папи и Лола отпраздновали в тот вечер свой первый урожай. Когда я уходила, бурная радость сменилась тихим мурлыканьем жизни. Лола читала Папи вслух, а он собирал крошки слов кончиками пальцев – как те, кто пережил войну и спустя годы по-прежнему ничего не оставляет на тарелке. Уходя, я нашла в своей сумке записку: «Первые две недели – по цене одной, я не успею привыкнуть, если уеду так быстро. Но имей в виду, это исключение! Поменяй мне билет на поезд, девочка, а я позабочусь о твоем дедушке. Лола».
Когда время ее пребывания у Папи подошло к концу, они пригласили меня на обед. Когда Папи открыл дверь, я едва узнала его. Он помолодел на десять лет. От него приятно пахло дешевым одеколоном, к которому после смерти Абуэлы он не прикасался. Лола перестала наряжаться как девушка из 1980-х и вернулась к более «булонскому» стилю, который ей очень шел. Я была настороже, высматривая влюбленный взгляд или жест, но быстро поняла, что уже опоздала. Между Лолой и Папи воцарилась настоящая близость. То это были отец и дочь, то няня и ребенок, то просто мужчина и женщина – они жонглировали этими отношениями, стремясь дать друг другу как можно больше. Я смотрела на это тихое счастье, и мое любопытство угасло, уступив место радостному облегчению. Еще недавно я сгорала от нетерпения увидеть счет, – боясь (вдруг он окажется огромным?) и любопытствуя, – но теперь лишь смущалась от того, что это будет настоящим вторжением в их личную жизнь.
