— Не желаете со мной разговаривать?
— Простите, я только что узнал о гибели жены…
Писатель сочувственно погладил Михаила по руке и пошел к ожидавшему его прилета парторгу старшему лейтенанту Калашникову. Вместе они поспешили в клуб.
Вологдин отправился к командиру эскадрильи. Майор Гусев тоже собирался в клуб, но, увидев командира звена, снял фуражку, снова сел и предложил сесть капитану. Тот от дверей выпалил:
— Хочу лететь на штурмовку! Дайте мне задание!
Комэск внимательно взглянул на подчиненного, словно давно не видел его, почесал переносицу и, стараясь быть спокойным, ответил:
— Полетим, не сегодня, так завтра. Случилось что-то у вас? Садитесь же, капитан Вологдин.
Невнятно, глухим, надтреснутым голосом Михаил рассказал о письме. Гусев молча рассматривал его покрытое испариной лицо, видел опустошенный взгляд обычно живых и добрых глаз.
— Понимаю, что мое горе в сравнении с общим — капля в море. Но я потерял человека, для меня самого дорогого… — проговорил Михаил.
— Утешительных слов говорить не умею. — Гусев тронул капитана за плечо. — Скажу, что в боях сполна отомстите. И еще, что не все потеряно. Всякое бывает на войне. Случается, те, кого мертвыми считали, живыми возвращаются. Вас тоже, когда к партизанам попали, кое-кто в покойники зачислил. А все иначе оказалось.
Майор говорил не торопясь, громко, но его слова приходили к Михаилу будто из другой комнаты, еле слышными. «Вот и все. Вот и все. Остался один на всю жизнь…» — глухо шептал ему внутренний голос.
Поздним вечером Гусев проводил Вологдина до общежития. Михаил лег на кровать, забился под одеяло и стиснул зубы. Ему казалось, смерть Кати сломала его судьбу. Впереди уже ничего не было и не могло быть. Во сне его мучили кошмары. То жгло огнем все тело, казалось, горел в самолете и не мог его покинуть, то вдруг охватывал леденящий холод, как тогда, во время двенадцатичасового купания в море.
Михаил проснулся рано и с тоской стал ждать нового дня. Он слышал, будто после адских мук приходит облегчение, но легче не становилось. «Нужно крепиться, выдержать испытание, не терять головы. Нельзя дать задушить себя горю, — думал Вологдин. — Дай волю беде — пропадешь. Первый же встречный фашист собьет».
Его внимание привлек разговор Киселева с молодым летчиком из соседнего звена.
— Вчера с рассказа о вашем капитане Вологдине писатель свое выступление начал. Говорил, летел с пилотом, который только что узнал о гибели жены, и как мужественно держался этот человек, самолет вел отменно. Уверен, будет нещадно мстить фашистам за Ленинград, за ту, которую любил и не смог защитить в трудную минуту.
— Здорово он о наших «илах» говорил, — поддержал Киселев. — В них крепость брони и мудрость приборов, мощь оружия и прекрасные летные качества, высокая надежность и строгая красота. Но все это сконцентрировано в опытных, смелых руках пилота.
— Точно цитируешь, хорошая у тебя память, — сказал молодой летчик Киселеву. — Мне еще из его рассказа запомнилось, как в сорок первом сел наш самолет без горючего на нейтральной полосе. Летчик невдалеке заметил подбитый танк, слил горючее, заправил самолет и улетел на свой аэродром.
— Его уже погибшим считали, видели, к земле машина пошла и по ней — огонь через линию фронта. Прикрыть не могли, сами тяжелый бой с фашистскими истребителями вели, — добавил Киселев. — Мы, русские, живучие, нас не так-то просто убить! Правда, товарищ капитан? — обратился Киселев к Вологдину.
Тут только Михаил сообразил, что весь этот разговор для него. Как-то по-своему, не совсем ловко, товарищи пытались отвлечь его от горестных дум, успокоить, вселить надежду, что еще не все потеряно. Вот ведь для чего утром, когда все ушли на завтрак, эти двое остались с ним в землянке.
Тяжелобольные и раненые чаще всего умирают на рассвете. Вечером Николай Петрович Петров еще пытался шутить, подбадривать товарищей. Сказал им, правда, если с ним вдруг случится беда, пусть не чувствуют себя осиротевшими; человек не может быть одинок, когда у него много соратников, а паши соратники — по всей стране.
К утру комиссара не стало. Никто даже и не заметил, как это произошло. Казалось, забылся человек, а оказывается, уснул навсегда…
Сердце замирало у Кати, когда думала о погибших у лесной поляны товарищах, о комиссаре. Делали они простую солдатскую работу: ходили в разведку, стреляли по врагам. Вспомнилось, как автоматная очередь хлестнула по молодому дубочку. Подрезанный пулями, он продолжал стоять, держась на кусочках коры, пока не свалил его ветер. Так и Николай Петрович…
Скрежет саперной лопаты о землю холодком отдавался в сердцах партизан. Они похоронили комиссара у невысокой сосны, на месте погребения посадили молодую кудрявую елочку. Обращаясь к товарищам, осунувшийся Колобов сказал:
