Утром Оборя положил перед каждым из товарищей парочку покрытых золой, теплых, ароматных рыбин. Изголодавшиеся партизаны ели, обсасывая косточки. Комиссар к еде не притронулся.
— Ты пожуй, Петрович, — убеждал его Колобов. — Думаешь, я тебя не понимаю: еды мало, а нам силенка нужна. Тебе самому треба здоровье поправлять.
— Пусть ест тот, кому надо работать! — ответил Петров.
— Вечером еще поймаю, — пообещал Оборя.
— Давайте я вам рыбу почищу, — предложила Вологдина. — Молодец Костя, что соли приберег. Еще ягоды есть. Грибов найдем.
— Ну спите, друзья, — сказал после ужина комиссар. — Теперь я буду бодрствовать до утра. А вы отдыхайте, кораблестроители!
Но долго отдыхать не приходилось. С рассветом партизаны поднимались и, наскоро умывшись, шли к лесной делянке, где их ждала тяжелая работа. Катя старалась помочь мужчинам.
Колобов, Петр и Костя подняли суковатое бревно. Подставила плечо и Вологдина, но не устояла, пошатнулась и, чтобы не упасть, оперлась спиной о толстую сосну. «Не заметили бы», — подумала, отодвинулась от дерева и, широко расставляя ноги, побрела за шедшими впереди Костей и Петром. Ноги были словно ватные, не чувствовали даже холодной росы, впитавшейся в портянки через дыры в сапогах. Колобов заметил ее состояние, перехватил бревно, чтобы оказаться поближе к радистке.
Когда бревно сбросили у берега, Дед сел на него, пригласил присесть Катю. Петр и Костя снова пошагали к лесу.
— Работенка трудная, непривычная, — проговорил Колобов. — Вместо топора — саперная лопатка. Взамен молотка — камни. И бревна будто свинцовые. Так-то.
Он умолк, словно не знал, о чем говорить дальше. Катя тоже молчала. Вернувшись из леса, Петр подал Вологдиной кепку с перезрелой красной брусникой. «И он заметил, что худо со мной», — с грустью подумала Катя.
— Посиди, мы скоро, — сказал Дед, и они с Петром ушли.
Глядя на ягоды, Вологдина вспомнила, как летом, два года назад, держала на ладонях красные гроздья смородины. Они с Михаилом приехали тогда в отпуск к его матери в подмосковный колхоз. Галина Ивановна засуетилась у плиты, а ее и Мишу попросила собрать в саду смородину. Крупные ягоды тянули ветки кустов к траве. Она рвала быстро, без листьев. Миша медленно, лениво — с листьями и травой.
— На обед не заработаешь, — сказала Катя.
— Умственно тружусь, думаю… — ответил он.
— Об обеде?
— И о нем тоже.
— А я где-то вычитала, — сказала она, — что чем больше человек работает умственно, тем больше он должен трудиться физически…
Михаил засмеялся, ответил:
— Жил в нашей деревне такой же, как моя жена, философ. Брал он камень потяжелее и тащил пять километров без отдыха от станции до деревни — развивался. Был хиляком, с тростиночку, окреп, летчиком стал. Чемодан со станции одной левой донес. Да что чемодан!..
Михаил подошел к Кате и поднял ее на вытянутых руках. Ягоды из кастрюльки высыпались на траву. Они стали собирать их. Из дома вышла Мишина мать, смеясь, погрозила пальцем: попросила не с земли, а с кустов собирать, позвала их обедать, а ягоды, сказала, сама прихватит.
У каждого есть уголок земли, который помнится больше всего. Ленинград, подмосковная деревня, теперь этот песчаный берег — в ее памяти на всю жизнь.
Вологдина почувствовала, что усталость, валившая ее с ног, отступила, что растревожившие ее думы прибавили сил и доброе будущее, может быть, начинается здесь, на пустынном морском берегу…
А комиссару Петрову становилось все хуже и хуже. Он замечал сочувственные взгляды товарищей и шуткой ободрял их:
— Что приуныли, Колумбы? Все же нормально идет: дождей нет, рыба ловится — вольная житуха!
Партизаны улыбались в ответ на его слова, но понимали, что его бодрость — просто, так сказать, форма политической работы. Комиссар заводил беседы, хотя ему из-за ранения в грудь разговаривать было вредно и он знал об этом.
— Головы-то не вешайте. Какие еще ваши годы! Доживете до победы. А она придет, обязательно придет. Смотрите, и женщины, и старики, и дети жизнью рискуют, а нам помогают. Так всегда у русского народа было: чем тяжелее испытания, тем упорнее он становится. Как пружина. Сильнее ее сожмешь — шибче развернется и ударит.
«Сколько же в этом человеке душевной силы, доброты и упорства!» — думала Катя.
— Помолчал бы, Николай Петрович, — сказал Дед.
— Да нет уж, дайте договорить.
Снова и снова комиссар вспоминал последний бой отряда.
— Каких людей потеряли! Надо поклониться им, мертвым, до земли и помнить вечно. Умирает человек, с ним вместе уходит целый мир: радость и горе, счастье и беда, любовь и ненависть. Но жизнь на земле все-таки продолжается. Другие доделают то, что не успеем сделать мы С вами. Вот теперь можно и помолчать. — Николай Петрович закашлялся, выплюнул изо рта кровавый сгусток и, откинувшись на спину, опустил веки.
Катя с болью подумала: «О погибших говорил, видно, и о самом себе…»
