Галя закурила, изображая раскованную, опытную посетительницу баров и прихлебывая пахнущее одеколоном зелье, предложенное темнокожей Таней. Побегала пальцами по клавишам синтезатора. Лихо махнула ручкой:
– Эх! Хорошо все равно не получится…
– А «хорошо» нашей публике и не надо. Главное, что ты фигуристая, как кинозвезда, и хорошенькая, как кукла. Остальное сойдет, что бы ты там ни мазала. В крайнем случае, мы тебя прикроем. Я взвою на саксе тамбовским волком. Шурка грохот такой устроит – вообще ни фига не разберешь. Только ты больно рыжая. Двух пламенных многовато, пожалуй.
– От природы я белобрысая, – скромно призналась Галя. – Вот сказали перекраситься в блонд, а на сегодня парик.
Всунулась Мелентьевна, швырнула хитрым глазом по лицам «игральных девок», принесла концертную одежду для Гали – как и предполагалось, одну прозрачную кисею. Еще дала пунцовые тапочки с завязками и парик. Когда ушла, опять обмазав девушек взглядом, Таня высунула ей вслед красный язык и сказала: «Бя-а-а…» Натянула на гибкое тело зеленый купальник. Одевшись в кисейный костюмчик, Галя повернулась к большому зеркалу на стене.
– Так и на люди выходить? Стыдно… Будто ничего и не надела вовсе.
– Да у нас всё шоу, как женская баня. Мы – девки игральные, есть плясальные и оральные – поющие, то есть. Еще карячащиеся есть девки…
– Это какие же?
– Акробатки всякие, стриптизерши. Миманс. Ничего, не смущайся. Мужиков на представление не пускают. Один раз только вперся старик, муж нашей бывшей коллеги. Ее Зиной звали. Хорошая тетка была, прелесть. Добрая, красивая, хоть и пожилая. У ее мужа конфликт получился с шефом.
– С кем? – не поняла Галя. – А… с Мариной Петровной.
– Ну да. Его выставили, а Зина осталась. Представление отыграла, ушла и не вернулась. Наверно, что-то нехорошее там у них произошло, – предположила Таня. – С шефом свяжись…
Шура сделала страшные глаза, покрутила пальцем у виска и зашипела.
– Что такое? – испугалась Галя.
Приблизив губы к Галиному уху, Шура еле слышно сказала:
– Микрофоны спрятаны в каждой комнате. Всё передается в кабинет и записывается на кассету.
– Зачем? Откуда ты знаешь?
– Инга-охранница как-то проговорилась, – продолжала одними губами барабанщица. – Так что, лишнего не болтать.
«Я и не собираюсь, мне это как раз ни к чему», – усмехаясь про себя, подумала лейтенант Михайлова.
Капитан Сидорин и стажер Петраков подъехали на сидоринской «Волге» к дому, где жили недавно на двенадцатом этаже Всеволод Васильевич и Зинаида Гавриловна Слепаковы. Квартира их уже была заявлена на продажу, поскольку дом с дореформенных лет значился кооперативным, имел председателя правления и принимавшую раз в неделю наемную бухгалтершу, тучную, всегда недовольную чем-то женщину. Близких родственников у погибших супругов не оказалось. О том, что у Зинаиды Гавриловны была двоюродная сестра, знала одна консьержка Кулькова.
Милиционеры имели сведения, что выписавшийся из больницы Хлупин якобы чувствует себя не вполне нормально. Поэтому угрюмый майор Полимеев приказал ехать к Хлупину на дом.
После звонка дверь открыл небольшой сухощавый человек лет пятидесяти. Голова сивая, на щеках резкие вертикальные морщины. Голос глуховатый, и время от времени блеклый рот почему-то съезжает на сторону в кривоватой улыбочке. Сказать, что потерпевший выглядит болезненно, вроде бы не хотелось.
– Вы ко мне? – глуповато поинтересовался Хлупин, стоя на пороге однокомнатной квартиры.
– Милиция, уголовный розыск. Капитан Сидорин, стажер Петраков, – предъявив документ и не отвечая на вопрос, представился старший оперуполномоченный. – Войти можно?
– Пожалуйста. Обувь… – Хлупин подавился слюной и закашлялся.
«Хочет предложить нам снять обувь и надеть домашние тапочки? – ухмыльнулся про себя Сидорин. – Явно волнуется. Язык болтает до того, как сработают мозги. С чего бы это? Или просто так, милиция все-таки. На застенчивого не похож, учитывая все, что о нем известно».
Квартира оказалась аккуратно убранной, мебель обыкновенная, старая. Кровать заправлена идеально ровно, как в казарме сержантской школы.
«Ишь ты, герой-любовник… – поглядев на постель, на невзрачное лицо бывшего прапорщика, мысленно произнес Сидорин и почувствовал к потерпевшему вязкую неприязнь. Увидел вдруг в воображении бледный образ плачущей, глядящей потухшими глазами Зинаиды Гавриловны – и неприязнь к сидевшему напротив в выглаженной рубашке Хлупину усилилась. – А эта подлюга, эта медсестра вколола больной завышенную дозу лекарства… Ну, Сабло… Погоди, красотка… Может, встретимся еще…»
Сидорин неожиданно для себя скрипнул зубами и жестоко сузил глаза. Хлупин дернулся, посмотрел растерянно. Сидорин нарочно приехал в форме, тогда как стажер был в водолазке и пиджаке желудёвого цвета. Приготовил бумагу, ручку – записывать ответы потерпевшего. Или подозреваемого.
После обычных официальных вопросов Сидорин приступил к дознанию по существу.
