– Ну, понимаешь, Галя… – Сидорин покашлял, выкинул почему-то в форточку сигарету и нахмурился до крайней степени милицейской угрюмости. Открывать лирические тайны души было нелегко даже такому заслуженному борцу с преступностью. Сидорин смотрел на нежное личико старшего лейтенанта почти отечески заботливо и добросердечно.
– Эх, стар я для тебя… Да еще озверел от такой работы… Но уж очень ты мне нравишься, милая Галочка… Хотя и неприлично в мои годы, однако влюблен я в тебя жестоко, вот так-то… А теперь вопрос: что ты на мое признание мне ответишь?
У Гали задрожали ресницы, негустые, но симпатичные. По-деревенски всплеснув руками, как делала это ее бабушка Глафира Ефремовна, она отстранилась от слишком приблизившегося Сидорина, по ее бледноватому личику скользнуло не то изумление, не то жалость. Не исключалось и естественное женское торжество.
– Время мне дайте, Валерий Фомич, – серьезно сказала Галя, вздыхая. – Я буду советоваться с мамой. Посоветуюсь и тогда скажу вам.
– А надежду позволяется мне иметь?
– Вполне, товарищ капитан.
– И то… Тебе в отделе сотовый телефон выдали?
– Говорят: скоро. Всем сразу не успевают, не тянут материально.
– А у меня теперь личный мобильный номер. Запиши. Если тебе вдруг захочется ответить на мой вопрос, сразу звони. В любое время дня и ночи.
Михайлова с удовольствием записала номер мобильника.
Повеселев, отчего с его лица исчезло обычное выражение усталости, Сидорин взял в свою бойцовую длань маленькую и не такую уж безопасную ручку. Сидорин помедлил, замышляя нечто для себя сверхъестественное. Наконец наклонился и поцеловал дрогнувшую ручку старшего лейтенанта.
– Не надо, Валерий Фомич. И вообще… мы на службе, я в форме.
– Как не надо! Да если тебя переодеть в бальное платье, то все мужики… то есть джентльмены… обязаны будут поцеловать тебе руку, как в опере «Евгений Онегин» или… в кинофильме «Анна Каренина», – несомненно, Сидорин решил показать, что помимо известных достоинств старшего оперуполномоченного, он человек культурный, а не персонаж серого детектива. – Мне Маслаченко сболтнул вчера: есть решение присвоить капитану Сидорину звание майора не позже Нового года, – добавил он, тонко намекая на свою процветающую будущность.
– Поздравляю, Валерий Фомич… – улыбалась Галя Михайлова, соображая в то же время, что, по мнению капитана, его новое звание, видимо, может иметь к ней самое непосредственное отношение.
Зимнее, довольно промозглое утро приплелось в Москву и немедленно распространилось по ее северо-западному округу. Низкие облака бронзовели на востоке, просвечивая, как старинная лепнина, сквозь редеющий сумрак. Окна светились желтыми рядами, поэтому обстановка в городе существенно не отличалась от позднего вечера.
Подъезд дома, где некогда проживали супруги Слепаковы, словно бы наблюдал исход своих обитателей, но, тем не менее, не был облагодетельствован присутствием на посту консьержки Антонины Игнатьевны Кульковой. Она явилась только часам к одиннадцати. Лицо ее, как всегда, выглядело желтоватым, оплывшим и неприязненным. А улыбка, полубеззубая, предназначенная только некоторым «стоящим» жильцам, была фальшива.
Распределение на выходе жилого контингента происходило следующим образом: после отбытия работающих и обучающихся граждан обоего пола двинулись молодые мамочки с колясками, а также старики и старушки для регулярного выгула внуков и собак.
Когда мимо проходила почтенная Анна Тихоновна с клюкой и грустным узкоглазым пекинесом, консьержка окликнула ее.
– Вот что, Анна Тихоновна, узнавала я про мастера с телефонного узла. Звонила туда два раза. Никакого телефониста они к нам не присылали. Так-то, Анна Тихоновна. И про твои наблюдения думай, чего хочешь. – Кулькова открыла ключом дверцу в каморку с окошком. Любимого черного кота она держала под мышкой. Как обычно, кот пытался вырываться и со злобой, неблагодарно урчал.
– Я тебе точно всё объяснила, – отозвалась Анна Тихоновна, имея в виду странного паренька, крутившегося у них в подъезде. – Пойдем, Тоня, посидим на скамейке.
– Нет, что-то общительности у меня сегодня нету. Недомогаю.
– Ну, как знаешь. А я потащусь Прошку свово прогуливать, чучело курносое.
Дальше события складывались так: Кулькова вошла в дежурную комнату, закрыв за собой дверцу. Сдвинула занавеску со смотрового стекла. Отпустила кота, который взвыл почему-то и забился в дальний от хозяйки угол. Кулькова села в низенькое кресло, подаренное щедрым жильцом, хозяином мастерской «шиномонтаж». Зевнула расслабленно и включила телевизор. С экрана, где рекламировались дамские сумки, тут же заорал развратный женский голос: «Выбери сэбэ и падру-у-ге па-да-ри…» А в следующий момент раздался оглушительный взрыв, звон стекла, старушечий и кошачий вопль… Запахло техническим дымом, и начали гореть мягкие части антуража, в том числе занавеска и одежда консьержки.
