Конфуций и Вэнь полностью

Все богатство древнекитайской письменности заключается в том, что это не «слова», а «картинки». А каждая такая «картинка» состоит из множества слов, причем, не в словарном понимании значения иероглифа, а в смысле описательной характеристики этой «картинки». Надо только правильно эту «картинку» увидеть, понять, и тогда в единое целое соберутся все нужные «слова». Именно «нужные», а не те, которые эта картинка могла бы приобрести, пребывая в ином контексте. Более того, все эти многочисленные «собравшиеся» слова читателю не нужны вообще, – точно также, как не нужны никакие «слова» зрителю кино для понимания того, что происходит на экране. Ведь такой зритель никогда не воспринимает происходящее на экране таким образом, что сначала как бы мысленно преобразует видимые им кадры в слова, и уже только потом – из этих слов – понимает все то, что происходит на экране. Для «смотрения» кино – слов не надо, и точно также – для правильного «чтения» древних иероглифов.

Главной «бедой» такого картиночного способа передачи информации в письменной форме является преобладание статики над динамикой: картинки или рисунки – это, в первую очередь, «предметы», «имена», «существительные», а не «глаголы», «предикаты». Самый главный и наверное самый первый глагол в древнекитайском языке – это «существительное» «рука» с растопыренными пальцами – «делать». На древних рисунках она выглядит как «сельскохозяйственные вилы» о трех зубцах (т. е. человеческая «пятерня» условно передана «трехпалой» кистью).

И только по этой причине – как бы преодолевая «рабство предметов» в своей развивающейся письменности и ставя себе это в заслугу – две первые главы словаря Эръя – Ши гу («Толкования») и Ши янь («Речи») – содержат в своем составе именно глаголы, прилагательные и наречия, т. е. все то, что не является «предметами». Здесь же уместно отметить, что уже ко времени «до Цинь Шихуана» – а именно об этом свидетельствует сама структура и состав словаря – главным в языке (словнике) уже безоговорочно становится сам человек и все то, что имеет отношение именно к человеку. Тема «духов» и «жертвоприношений» перекочевала в этом словаре на самые дальние «задворки».

Именно такая иероглифическая «азбука» сформировала главную черту китайского менталитета: предметность, а отсюда – предельная практичность. Древний китаец не мог мыслить абстрактными категориями, как древний эллин, т. к. подобные категории в этой рисуночной атмосфере почти не воспроизводимы. Легче изобразить какой-то предмет, гораздо труднее показать его «движение» или «действие», и почти невозможно – отвлеченное абстрактное понятие.

Наверное, и по этой тоже причине в китайском языке до начала нашей эры отсутствовало понятие «свобода». Но не только оно: китайцу времени Конфуция и еще столетия (если не тысячелетия!) спустя невозможно было понять европейское слово «бог». «Предок», «дух предка» – это было понятно, а «бог» – нет. Европейское «бог» и сегодня передается в китайском языке уже знакомым читателю словосочетанием Шан-ди (букв., «Верховный предок»), и его китайцы воспринимают как реальную личность, пребывающую где-то в «иных землях» (или «мирах», «желтых источниках»). «Бог» в качестве «седобородого старца», сидящего на небесном облаке, – это китайцам гораздо понятнее. И это – в генах каждого китайца.

Когда европейцы впервые столкнулись с китайским миром – это была иная цивилизация, которая не была в состоянии воспринять «европейского Христа» в принципе. А вот как «предка», который жил и умер, – могла и восприняла, что в свою очередь многократно облегчает путь китайца к духовному совершенству. «Верующий во Христа» китаец имеет Его в виде статуэтки или «таблички предка» (чжу), поставленной рядом с другими почитаемыми статуэтками или «табличками» – Конфуция, Будды или каких-то иных китайских святых.

А теперь обратимся к китайскому понятию «служба», «служить», как воспринимается сейчас древний иероглиф ши – «жертвоприношение». Из вышесказанного становится ясно, что такого «абстрактного» представления – которое, к тому же, является продуктом атеистического мышления – в Китае времен Западного Чжоу быть не могло. А Конфуций в своем Учении «следовал Чжоу», и он не мог это драгоценное слово ши («жертвоприношение») использовать для обозначения какого-то «хлама». Это все равно, что проститутку назвать словом «целомудренная» или «невеста» (впрочем, как и любую сегодняшнюю «прелюбодейку»).

Но уже во время Конфуция «атеистическая» жизнь древнего Китая шла вперед семимильными шагами, и действительность требовала появления такого обычного для нас слова – «служба», т. е. «служба» настоящая, земная, а не через какое-то «жертвоприношение». И такое слово появилось, причем, – и это нам сейчас уже не удивительно – это тоже фонетическое ши, и даже с тем же самым тональным ударением. То есть это – «абсолютный» омоним нашему «жертвоприношению».