И конечно же еще и потому так любит наша молодежь книги Джека Лондона, Хемингуэя, что писатели эти, как правило, говорят с любовью и уважением о сильных натурах, о значительных личностях, что они глубоко скорбят, если страшные условия жизни губят, ослабляют прекрасные, сильные характеры. За это же, за постоянное внимание к прекрасным и сильным людям, любят читатели и произведения Константина Симонова. К таким именно натурам и принадлежит в «Живых и мертвых» Синцов, у которого духовное здоровье как-то удивительно гармонично совпадает с силою духа, с удивительной физической выносливостью. Солдат Синцов идет через всю русскую землю, и мы не чувствуем ни его усталости, хотя он смертельно устал, ни его отчаяния, хотя он то и дело стоит на его краю. Сила — вот главное в Синцове, и поэтому он становится сразу же так близок и дорог Малинину, Серпилину, всем тем, кто сам и есть олицетворение несгибаемой духовной силы. И поэтому Синцов не может найти общего языка с журналистом Люсиным, человеком слабым, трусливым, мелкотщеславным.
Однако иногда духовная сила заменяется в произведениях Симонова какой-то бесчувственностью, странным эмоциональным равнодушием. Мы уже говорили об этом в связи с образом капитана Сабурова из повести «Дни и ночи». Этот же недостаток повторяется и в романе «Живые и мертвые».
Вот на глазах журналиста Лопатина трагически погиб так полюбившийся ему дивизионный комиссар Пантелеев из «Южных повестей» Симонова. «Корреспондент «Красной звезды», которому, как старшему по званию пришлось лично доложить обстоятельства гибели дивизионного комиссара, рассказал об этом таким
А вот из «Товарищей по оружию»: «Сарычев посмотрел в лицо Климовичу и с удовольствием отметил, что ни одна жилка не дрогнула на лице капитана».
А вот снова «Южные повести». «…Принимайте полк, Слепов,— сказал Ефимов…— Слушаюсь,— сказал Слепов… и, хотя это было счастливейшее мгновение его жизни, ни один мускул не дрогнул на его лице…» Или, наконец, из романа Симонова «Солдатами не рождаются». У Серпилина умирает жена, как-то мельком, словно дань обязательному, сказано о том, что он заплакал, но главное здесь другое,— главное, что когда вошли люди, он уже был спокоен, и «заведующая отделением обрадовалась его спокойному голосу: она терпеть не могла, когда при ней плакали мужчины…» И словно невзначай рядом со многими и многими именами, фамилиями действующих лиц романов Симонова стоят эти странные определения: «он был вообще мрачный, неразговорчивый человек…», «Вообще-то Батюк был человеком, не склонным к колебаниям… он любил ясность». «Спокойное» в трагический момент лицо у жены Климовича, «равнодушный» тон у потрясенной сообщением о войне Маши, «суховатый» кашель у Серпилина, прощающегося с женой, «обыденно» встречаются на фронте друзья, и люди у Симонова рассказывают о беде обычно «угрюмо», «едва выдавливая слова», злыми, «поскрипывающими» голосами. И все это им в похвалу, все это близкие Симонову люди,— угрюмы, сухи, неразговорчивы, замкнуты, с деревянными интонациями и неподвижными лицами. А если он хочет упрекнуть человека, то нет у него более обидного для настоящего солдата слова, чем — «горяч». Горячность, эмоциональность, открытое выражение чувств — это нечто вроде болезни, это пороки, с которыми нужно бороться. Не случайно именно слово «горяч», как самое гневное, употребляется для характеристики одного из командиров в «Южных повестях» — Левашова. Эта тяжелая эмоциональная скованность, настойчиво пропагандируемая Симоновым для своих сильных, значительных натур и характеров,— искусственна, безжизненна, да и не плодотворна. Сила не нуждается в бездушии как в поддержке, как в питании, как в среде. Сила имеет право быть нежной, доброй, открытой, веселой, у нее из-за этого ничего не отнимется, не пропадет, она станет только еще сильнее.
В «Живых и мертвых» нет образов фашистов, с которыми вступают в борьбу с первой же минуты все герои романа. И дело не в том, что Симонов принципиально не хотел писать образы врагов или не умел почему-либо этого делать. Напротив. Мы уже говорили о том, что фигуры фашистов Розенберга и Вернера в «Русских людях» написаны Симоновым и достоверно и психологически точно. Но вот в романе «Живые и мертвые» нет образов врагов, о них лишь говорится, они лишь присутствуют где-то рядом, они несут смерть, они на секунду пробегают перед нами в своих касках, но их нет, нет как развернутых характеров, как конкретных, подробно выписанных антагонистов.
В романе «Живые и мертвые» Симонов поднимается на новую ступень постижения смысла добра и зла, врагов и друзей, самой темы фашистского нашествия.
Писатель хотел разобраться в том, какие великие, благородные, святые чувства народа вызвала борьба с фашизмом.