Внутри родилась мысль – чёткая и резкая, как удар током:
Он понимал: больше нельзя будет вернуться к прежней уверенности. Ни в себя. Ни в жену. Ни в сына. Ни в реальность.
И если где-то ещё существует оригинал, – то, быть может, он спит сейчас в другой квартире. Или уже отключён. Или просто никогда не просыпался.
А здесь осталась только функция. Копия. Остаток.
Алексей сначала вскочил, а потом сел обратно в кресло и рассеянно взглянул на собственные ладони. Они дрожали. Но дрожь была – настоящей. Человеческой. Или хорошо запрограммированной.
На экране, всё ещё чёрном, появилась новая строка.
Без подписи. Без сигнатуры.
Он не знал, сколько времени сидел так. Минуту. Час. Вечность.
Потом экран мигнул – и погас. Но в глубине панели что-то продолжало тускло светиться.
Алексей не собирал вещей. Не составлял план. Не оставил записку. Не надиктовал голосовое послание Марине. Просто встал, надел неприметную куртку, взял старый рюкзак – пустой, как он сам – и вышел.
За его спиной осталась квартира, где всё ещё спали жена и ребёнок. Или те, кто играл эти роли. Или те, кого он любил. Или всё сразу.
Он задержался у входной двери. Не потому, что сомневался. А потому, что не мог иначе. За этим порогом оставалась вся его прежняя реальность – даже если каждый её штрих рисовал кто-то другой.
Уютное молчание по утрам. Нежная рука Марины на его плече. Звонкий голос Артёма, зовущий его из детской. Даже ложь может быть родной, если в ней прожито достаточно лет. Даже иллюзия оставляет шрамы.
Он обреченно смотрел на дверную панель, на мягкий свет, сочащийся через щели, и лихорадочно размышлял:
Нет.
Остаться значило бы признать – всё было правдой. Что решения были настоящими, чувства – искренними, а жизнь – неподдельной. Но Алексей больше не мог в это верить. Слишком многое треснуло, обнажилось, распалось на части. Слишком явными стали швы грубо сшитой реальности.
Он чувствовал телом, кожей, на уровне рефлексов – эта жизнь не принадлежала ему. Не потому, что была плохой. А потому, что не принадлежала ЕМУ Если он останется, значит согласен подчиниться. Значит, примет существование по навязанному сценарию.
– Не могу… Простите меня, – сдавленно прошептал он, и вышел в коридор.
Дверь за ним беззвучно захлопнулась. Сработал щелчок автоматического замка – сухой, окончательный, как выстрел в упор. На мгновение Алексей замер, задержал дыхание. Казалось, в эту секунду еще можно было всё отменить. Вернуться к семье. Притвориться, что ничего не произошло. Но ноги уже начали движение – вниз.
Он выбрал лестницу. Лифт казался слишком молчаливым, слишком наблюдающим – словно знал, куда он направляется, и ждал, чтобы зафиксировать.
Лестничный пролёт гулко отзывался топотом подошв. Каждый шаг был тяжёлым, но будто ломал что-то внутри. Ритм дыхания сбился, в висках стучала кровь. Мир вокруг становился всё более стеклянным – и хрупким.
На первом этаже – пусто. Он не увидел ни консьержа, ни охраны. Не услышал даже звука вентиляции. Панорамные окна в вестибюле отражали только его. Ни уличного света, ни силуэтов машин – будто мир за пределами здания стерли, оставив лишь пустую декорацию, уже не нужную после финального дубля.
Литвинов задержался у выхода. Обернулся. Его внезапно пронзил страх. Не перед будущим. Перед забвением.
А что, если, покинув этот дом, он больше никогда не вспомнит, как звучал ее голос? Если Марина проснётся, позовёт его – а ответит кто-то другой? Тот, кого оставит система. Или он сам проснётся в ином месте, с другим сознанием, в другой версии себя… и не найдёт там ни её, ни Артёма. Ни одного следа от той жизни, что когда-то считал своей.
Он выдохнул. Один раз. Глубоко. Как перед прыжком в воду. Последний раз провел рукой по стеклянной двери и шагнул вперёд.
Система не среагировала. Ни сигнала тревоги, ни запроса идентификации, ни попытки остановить. Будто его уход был частью заранее утверждённого маршрута. Или контроль больше не имел смысла. Алексей не знал, что страшнее: быть вне поля зрения системы или находиться в её фокусе, став центром наблюдения.
Он двигался быстро, не бегом – но с той внутренней скоростью, которая рождается не из страха, а из предельной решимости. Никто не преследовал его. Но настигало всё, наступало на пятки, дышало в спину.
Город.
Пласты прописанной биографии.
Годы, которые Литвинов считал своими, а сейчас не был уверен, прожил ли их вообще.