Контакты с утопленником полностью

Я вцепилась в его ноги, начала трясти, он закачался. Труп. Его рот раскрылся шире, он взглянул на меня словно зевака… сверху. Нос тоже удлинился. Щеки лилово-красные и какие-то распухшие, а лоб белый, с редкими, кое-где прилипшими прядками волос; подбородок прижат к шее, а под ним — растегнутая почти до пояса рубашка, под ней — мясистая, волосатая, уже покрывшаяся пятнами грудь. И все! Вот как выглядит тот, кто осмеливается флиртовать со Смертью!

«…все было ложью… даже игра… но я хочу жить», — и это я помню. И это вбито в мою голову тобой. Весь этот мусор!

— Забери свою тень, возьми назад свои последние мгновения! Давай, втяни их своим разинутым, навеки онемевшим ртом!

Ветка над моей головой… нашими головами — затрещала. Я отпустила ноги висельника и отскочила назад. Нет, пока я не хочу, чтобы ты падал, лучше повиси!

«Каждый человек имеет право на могилу, каждыыый», — хныкала Аурелия.

— Каждый, но только не ты! — Я угрожающе потрясала кулаком в его сторону. — Если ты сию же минуту не отстанешь от меня, — обращалась я к нему, задыхаясь от ненависти, — тебе конец! Я тебя брошу… так.

Меня разобрал крикливый, напоминающий кошачий визг, смех. Вот именно, я его брошу. И пусть долго, как можно дольше, его никто не находит. Пусть гниет здесь, разлагается… и глаза у него пусть вытекают, вытаращенные и невидящие, обращенные то к ночному, то к дневному океану, то к мраку, то к восходу, то к звездам, то к солнцу… Много суток подряд. Пока веревка не перережет его гниющую плоть там, возле шеи, и не порвет позвонки и сухожилия; вены и артерии со свернувшейся в них кровью… И тогда тело-падаль плюхнется вниз, возле камня, а сверху упадет и полусгнившая голова!

Я скорчилась от боли, мне вдруг стало плохо от отвращения к этому жестокому… неизвестному существу во мне. Патологическое наслаждение, с которым оно вживалось в эти страшные картины чужой смерти, делало его еще более омерзительным, чем сами картины. И еще: у этого существа не было ничего общего с тенями — предсмертными образами. Оно принадлежало только мне! Это было другая — темная, до сих пор подспудно набирающая силу — сторона моего собственного Я. Эмилии.

— Я должна от этой силы избавиться, — пробормотала я неуверенно…

В первую очередь, от нее! Я подошла, склонив голову, к мертвецу, осторожно прикоснулась к его руке. Холодная, но и… отзывчивая, в моем воображении.

— Прости меня, — попросила я тихонько.

«Я понимаю тебя, помню тебя, ты был несчастным человеком. Да и сейчас… кто знает? Может быть, ты нигде, может быть, в вечности. И что лучше? Или это одно и то же — Ничто. Без прошлого, о котором можно вспомнить, без будущего, о котором можно помечтать… Но я знаю, что ты не хочешь «вечной памяти», поэтому я и не стану тебе ее желать. Но если какая-то частица тебя — образ, тень или что-то другое — слышит меня сейчас, то я говорю:

— Ты не виноват! Потому что… тогда, сорок лет назад, ты сам был ребенком».

ПРОВАЛЫ в памяти были налицо. Я поняла это только после того, как выключила душ и встала перед зеркалом с расческой в руке. Именно тогда я вспомнила все, что произошло со мной прошлой ночью, и не вспомнила, как вернулась домой, как оказалась в ванной. Но в остальном я чувствовала себя достаточно хорошо, словно очищенной, причем не только телесно. Рассмотрела заботливо свое лицо: оно слегка порозовело от горячей воды, лишь на лбу и висках были едва заметные царапинки. Затуманенное, но это от запотевшего зеркала. Я смело улыбнулась ему, и оно мне ответило тем же — светлое, несомненно мое собственное лицо. Да, я должна оберегать его более тщательно. Оказалось, что его так легко затенить, омрачить, как посредством чужих образов, так и тех, которые во мне самой… Бедный, подумала я с некоторой натяжкой о Халдемане и почувствовала даже некоторую вину за то, что опоздала — ему уже не нужно сочувствие, а просто могила. Подожду пару часов, и если к тому времени его никто не обнаружит, притворюсь, что гуляла возле скалы и случайно набрела на него. Я не хочу, чтобы он слишком долго там оставался. Бедный, бедный.

Я наспех причесалась и, как была, в махровом халате, побежала в свою комнату. Моя пляжная сумка валялась на полу. Даже будучи, мягко говоря, не совсем в себе, я не забыла ее прихватить, как-никак, она была частью моего скудного имущества. Увы, бедность явно окопалась не только в моем быту и душе, но и в крови — я была заражена ею словно вирусом.

На часах десять минут первого, а на улице светло; значит, время обедать. Значит, я не могу вспомнить, что происходило со мной в течение последних шести-семи часов, из которых большую часть я проспала — это было видно по мятому постельному белью и по моему состоянию отдохнувшего и готового к борьбе человека. С рискованными, но ясными целями: похоронить мертвеца, разоблачить убийцу. И, самое важное, спасти ребенка… если он еще жив.