Контакты с утопленником полностью

Я сжала зубы и продолжала свой путь к скале, по-прежнему карабкаясь, со взглядом, неотрывно сосредоточенным на ее краю. Осталось совсем чуть-чуть, успокаивала я себя, и потом… Я останусь только в собственной памяти, ибо она нетленна: хранит мою прежнюю жизнь, мое живое прошлое. И, значит, я просто буду продолжать жить, но только там-тогда. С моей мамой! Или нет. Чуть позже для меня не может быть никакого прошлого, потому что у меня уже не будет ни настоящего, ни будущего, по отношению к которым могло бы быть прошлое… Точно! Так, должно быть, и происходит с мертвыми. Для них время не имеет границ. Для них оно объединено в вечность — я уверена! «ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ!» — пожелание, с которым еще живые опускают гробы в землю. Сколь уместное, но глубинно неосознанное пожелание, верно? Или, наоборот, прозрение, смысл которого утрачен давно, еще в древности. Может так быть?!

Я добралась до края скалы. Оперлась на локти и мрачно уставилась на океан… А может быть, Йоно выходит из него лишь для того, чтобы взглянуть на него сверху? Это стоит усилий ради чувства недосягаемости и ради кратких мгновений, когда человек, стоя здесь, может вообразить, что обладает некоторым превосходством над необозримым: «Вот ты какой, мечешься, бесишься и ревешь внизу, а я вижу, что ты представляешь из себя в действительности — ты всего лишь вода. Много, много воды, подвластной ветрам и разным там земным и лунным, то есть твердым притяжениям. Они играют тобой…» Играют, да, но он, со всем своим грандиозным объемом, не обладает ни душой, ни разумом, чтобы понять эту элементарную истину. И именно в этом его величие. В то время как человек, вроде бы пылинка, состоящая тоже преимущественно из воды, перегружен огромным пониманием, в том числе и собственного непонимания. И именно в этом его величие. Трагичное величие, впрочем.

Я смотрела на океан сверху и понимала, что мое сознание никогда не сможет вместить и осмыслить его бесчувственную, беспамятную, безвременную «вечность». А что же говорить о другой, истинной вечности? Как поверить в нее, если это столь непреодолимо, предрешенно не поддающееся пониманию… Да и о каком «моем» превосходстве идет речь? О воображаемом. И о какой недосягаемости? О невообразимой. Которая сейчас тоже где-то за гранью оценок, если мое воображение ясно улавливает, как океан… или вечность… сжимает вокруг меня свои влажные невидимые пальцы, протягиваемые из Бог знает каких темных глубин, и как ощупывает мои лицо, руки, одежду… Мою душу. Притягивает меня к себе, не осознавая даже, что я существую.

Я склонилась над пропастью. Мои волосы свесились вниз, длинные и густые, но какие-то сероватые. А как они красивы, когда их озаряет солнце — они становятся похожими на золотые…

«Я люблю себя!» — поняла я вдруг и это.

Только мне мало этого. Я хочу любить кого-то больше, чем себя. Например, своего ребенка… Однако ребенка у меня нет. Да и меня никто другой не любит — только я сама. Но этого никак, ну просто никак недостаточно! Я подвинулась чуть вперед, и несколько комков затвердевшей земли устремились ко дну. Проследила их путь, меня объяло чувство, что я среди них комок земли, который летит… пропадает. И бух! Рассыпается внизу. Разбивается о камни и исчезает в пенящихся океанскимх водах. И картинка осквернена, та же самая картинка, стихийную игру которой наблюдали когда-то два чудесных и смелых ребенка. Но и они подвержены изменениям…

Слишком сильным изменениям — до неузнаваемости.

Я начала подниматься. Встала на ноги и снова посмотрела вниз, на сей раз под аккомпанимент града крупных, осыпающихся под тяжестью моего тела обломков. Слегка пошатнулась, но не испугалась. Наверное, потому, что мои ощущения процеживались через сито воспоминаний о той, далекой детской дружбе. Любовь! Ощущения купались в ней, оставаясь где-то… за пределами изменившего меня за годы страха, страха от всякого вида высот.

И вместо страха, сейчас на меня надвигалась какая-то первичная, дикая ярость. Направленная против… почти всей моей Прежней жизни. И не только против нее. Я сделала шаг назад, резко обернулась — к вязам.

Он был там.

С остекленевшими глазами, высунутым языком, вытянувшийся. Он висел на самой низкой ветке ближайшего к океану вяза, а совсем, совсем чуточку в стороне от его застывших в воздухе ног виднелся… тот камень.

— Дурак! — злобно прошипела я.

Я подняла руки, осмотрела их — мутные, туманные: все еще. Бросилась к нему.

— Подлец!!

Тебя повесили твои воспоминания: мерзкие, смердящие, мертвецкие. Мне они известны! Но ты до сих пор продолжаешь их мне подсовывать, ведь так? Пытаешься лишить меня моих собственных, заменив их своими! Ох, жаль, жаль, что и я не могу тебя убить!