Контакты с утопленником полностью

— Выслушайте меня, барышня! Я говорю не без оснований. На Тину тоже так влияли. Как-то вечером, месяца два-три назад, я застал ее на улице, она стояла на лестнице, приставленной к окну ее комнаты, и заглядывала внутрь. Стояла довольно долго. Ну, я, конечно, ушел, и она меня не заметила, но я все же решил рассказать ей об этом. А она призналась, что недавно заметила у меня слуховой аппарат, и… С того момента мы начали делиться друг с другом. Оказалось, что нас обоих одолевают похожие сомнения. Только ее положение здесь было гораздо хуже, чем мое. Почти каждую ночь ей было плохо. «Словно меня охватывают невидимые огни», — рассказывала она. Сначала думала, что ее пытаются отравить, но потом, предприняв соответствующие меры, призналась, что это не помогло, что ночные «поджоги» продолжаются, может быть, ей подсовывают что-то в постель? Поэтому порой она специально появлялась на людях, якобы шла погулять, а потом следила, не заходит ли кто-нибудь чужой в ее комнату и что он там делает.

— Ну и что? Заметила кого-нибудь?

— Нет, конечно. Такие мощные силы влияют на большом расстоянии, это не какие-то там мелочи, которые подсовывают, например, вам под матрас или зашивают в одежду. Поэтому я и посоветовал ей больше этого не делать, только навредит себе, если ее заметят. Она послушалась… Она очень меня уважала, барышня. Как дочь мне была!

Его голос как-то внезапно смолк, и я с удивлением заметила слезы на его на глазах. До сих пор я слушала его, как радио, только чтобы узнать информацию. Не думая о нем вообще, а ведь и у него были свои боли, тревоги, страхи…

— Я хочу, чтобы ее убийцу нашли! — воскликнул он, вытирая грубым жестом слезы. — Хочу, чтобы он получил по заслугам! Тина была хорошая и… очень измученная. Здесь ее измучили! До того, как приехать сюда, у нее был такой здоровый вид, стройная, красивая, энергичная. А всего через месяц разболелась так, что была прикована к постели почти полгода… Но в то время мы еще с ней не сошлись так близко, она меня не интересовала… и, может быть, это моя самая тяжкая вина. Потому что они уже тогда начали ее… ее околдовывать, а помочь ей было некому. Потом она вроде бы поправилась, но начала резко худеть, да и с нервами у нее было не все в порядке. Даже разумом… повредилась, то впадала в детство, то начинала плакать. Отрезала волосы, «Хочу, чтобы их тоже похоронили», — все повторяла мне, словно чувствовала себя уже похороненной… А вам кто сказал, что у нее были длинные волосы? Она сама?

— Да, Арнольд, сама.

— А то, что была беременна… Боже! Неужели в то время она ждала ребенка? Но они и его погубили, пока я… я… — Он со злобой ударил себя в грудь. — Боже милостивый! Эта мысль раз сто приходила мне в голову. Только я никак не решался спросить. Скажите мне, прошу вас, она сама вам сказала?

— Нет. Я выдумала. А она… болела, действительно болела. И ты не мог ей помочь.

— Ох, не знаю, не знаю…

Я прервала его муки раскаяния:

— А вот Дони ты еще можешь спасти.

— Как?

— Если скажешь мне, где он сейчас.

— О, он в детском доме, еще со вчерашнего утра. Я видел, как госпожа отвезла его… туда, предполагаю, потому что спустя час или два вернулась одна. Да, смерть Тины пошла… помогла ему. Иначе они наверняка оставили бы его здесь, пока…

— Пока что, Арнольд? Что они делают с детьми, кто делает и что?

— Ничего они с ними не делают, — был его ответ, после чего сразу же последовало дополнение: — Совершенно ничего в физическом плане. Я следил за ними, наблюдал, целыми ночами прятался, не выпуская из виду их комнаты, да и днем был все время начеку. Но ничего, ровным счетом ничего… кроме мистики на расстоянии. А если это мистика, то как их вывести на чистую воду, барышня?!

— Ну хорошо, — вздохнула я, — мне ясно, что эти твои впечатления не могут служить доводом для полиции. Только удивляюсь, почему ты мне обо всем этом рассказываешь? Что, по-твоему, я-то могу сделать?

— То же, что я уже не раз вам это предлагал: уехать отсюда. Я уже не раз вам это предлагал.

Он оглядел меня пронизывающим взглядом, тряхнул два-три раза головой, с выражением какого-то странного, ядовитого сочувствия, и его седые волосы слегка растрепались, в точности, как птичьи перышки от дуновенья ветра. Я едва не прыснула со смеху, теперь-то я знала, зачем он их отрастил — чтобы прикрыть свой драгоценный аппарат. Старик с контрабандным слухом! Однако, если взглянуть объективно, как в моем, так и в его положении вряд ли можно было найти даже самый смутный повод для смеха.

— Приготовлю-ка я вам что-нибудь поесть, — неожиданно заявил он, пыхтя поднимаясь из-за стола. — Только вы посматривайте в окно. Все уехали в город, у них там много дел накопилось: полиция, морг, похоронное бюро… И с минуты на минуту могут вернуться, а для нас обоих будет лучше, если они не узнают, что мы тут с вами разговаривали.

«Разговаривали», подумала я скептически. Верно, ты говорил, но о скольком умолчал?

— Было бы неплохо, если бы сегодня утром кто-нибудь догадался меня разбудить, — сказала я. — Или сам инспектор снова решил меня не допрашивать?