Контакты с утопленником полностью

Одетый в белую рубашку, белые брюки и белые носки, последний Джонатан Ридли лежал у раскрытого окна, которое располагалось точно над широко раскрытым окном кухни, где мы с Алексом совсем недавно беседовали. Его тело было полуповернуто или, лучше сказать, положено (?) вполоборота, так, чтобы он мог смотреть на улицу; одна его рука лежала на подоконнике, а другая на бедре; лицо и полысевший затылок были цвета обожженой глины, а брови, два кусочка овечьей шерсти, были такими же белыми, как и подушка у него под головой. Вообще-то, если бы не эта подушка, иллюзия, что он лежит в воздухе, была бы абсолютной, потому что снизу, с аллеи, не было видно ни одного из элементов его инвалидной кровати. Бородки, похожей на вылезшую щетку, которая «украшала» его мертвецкий профиль в тот вечер, когда я приехала, уже не было. Уж не велел ли он Арнольду сбрить ее из-за меня?

Я остановилась. Никак не могла понять, куда же он смотрит — на меня или поверх меня, но на всякий случай улыбнулась и в знак приветствия помахала ему рукой. Моя любезность дошла до того, что я готова была крикнуть ему: «Как дела, господин Ридли, как вы себя чувствуете?» — словно было непонятно как, но он вряд ли бы услышал, потому что Арнольд, наверное, по просьбе хозяина опять включил проигрыватель на полную громкость. Темпераментное «Болеро» вылетало на улицу, как бесконечная стая быстрокрылых невидимых птиц, делая неподвижность его слушателя еще более конечной, безнадежной, если подобное определение вообще возможно.

И все-таки господин Ридли, при всей своей статичности, пытался хоть как-то развлекаться, что, с моей точки зрения, делало ему честь.

Интересно, однако, почему изо всех окон своего тройного чердачного владения он выбрал именно это? И случайно ли, что пластинку завели сразу же после окончания нашего с Алексом разговора? Неужели он подслушивал? Это было вполне возможно. Тем более что слух у паралитиков обостряется со временем. Нет, это, кажется, относится к слепым… или и к тем, и другим?

Еще не дойдя до конца Старого крыла, я снова подняла голову к мансарде. Теперь уже можно было с уверенностью сказать, что господин Ридли смотрел в мою сторону — его глаза как-то неестественно вывернулись; из чего можно было сделать вывод, что до этого он меня не замечал. Я снова остановилась, кивнула и помахала ему. Этот человек, по крайней мере, был вне всяких подозрений, подумала я с симпатией. А он прикрыл глаза, открыл их — моргнул… или подмигнул мне? Его голова чуть шелохнулась на подушке, мне показалось, что он делает знак зайти к нему. Но, с другой стороны, ведь он не немой, мог бы просто позвать? Может быть, он хочет, чтобы я пришла к нему втайне от всех? С такого расстояния я не могла хорошо рассмотреть черты его лица, поэтому мне трудно было угадать, чего он от меня хочет, да и вообще, хочет ли чего-нибудь? Мне стало страшно, когда я вспомнила его планы в отношении Святилища, и, казалось бы, уже исчезнувшая мысль о безумии здешних обитателей, в том числе и самого господина Ридли, снова бросили якорь в моем сознании. В замутненном всякими страхами, недоумениями, сомнениями и тому подобное сознании.

Я помахала ему рукой, но на сей раз на прощание, и заспешила домой, точнее, в Первый дом. Сквозь стекла одного из окон я увидела, что в столовой Юла и Валентин, и поэтому направилась прямо туда. Я хотела узнать у них, где Дони, так как после всех этих ужасающих историй с детьми, которые, как считал Алекс, заболевали от «появления Утопленника», мои тревоги по поводу здоровья мальчика заметно усилились, хотелось бы надеяться, что без оснований.

Едва я вошла, они замолчали и повернулись в мою сторону — она с неприязнью, он — со смущением, чему я нисколько не удивилась.

— Где Дони? — спросила я Юлу.

— Зачем он тебе? Чтобы подбить его еще на какую-нибудь глупость?

— Юла, перестань! — вмешался Валентин.

— Почему же? Утром она заставила его так забаррикадироваться, что мы с мамой едва смогли к нему войти! А потом он попытался от нас сбежать…

— Я бы на его месте сделала то же самое, — сказала я. — Ворвались к нему, как две фурии, перевернули все вверх дном. Если приручаешь котенка, то надо с ним поласковей обращаться.

— Да отстань ты от меня! Ребенок с мамой, и весь разговор.

— Он не хотел спать после обеда, и она взяла его с собой в город, — поспешил объяснить Валентин. — Прокатиться с ней за компанию, — добавил он, словно оправдываясь.

Я даже не взглянула в его сторону. Подошла к Юле и самым бесцеремонным образом принялась рассматривать ее пальцы и ногти на руках. Они были острижены так коротко, что это было слишком даже для такой зануды. Впрочем, вчера утром они были точно такие же… или тогда она их только что остригла? И если так, если царапины на лице у Тины были от ногтей… Я вышла, не промолвив больше ни слова. Валентин хотел было меня остановить, но я хлопнула дверью прямо перед его носом.

— Оставь ее, Вал, — услышала я все такой же голос Юлы. — Или ты не видишь, что она совсем рехнулась, смотрела на меня, как на убийцу!