Квартира встретила меня тишиной и темнотой. Так было всегда, за исключением тех редких случаев, когда я забывала выключить свет. В этом случае мне хотя бы не приходилось искать на ощупь выключатель, однако тишина никуда не исчезала, прыгая мне навстречу, как заждавшийся хозяина пес.
Приняв душ и впервые за долгое время заменив вечерний кофе соком, я достала из сумки альбомы Александрова. Поскольку я не была меломаном, то и специальной аппаратуры для того, чтобы послушать компакт-диски, у меня не было. Честно сказать, я вообще не знала, что они еще используются, поскольку вся информация уж давно была в облаках и для того, чтобы найти интересующий тебя фильм, картину или песню, нужно было не рыскать по пыльным полкам – как мы, собственно, и делали в квартире Марата, – а всего лишь набрать запрос в интернет-поисковике.
Так что для прослушивания мне пришлось воспользоваться ноутбуком. Опуская диск в привод, я вспомнила эти уже забытые ощущения из детства, поймав себя на мысли, что тогда все это было в новинку, а теперь уже никому не нужно.
Первые ноты зазвучали робко, почти еле слышно. Одна за одной они постепенно наслаивались, создавая странное и малопонятное мне переплетение. Но даже это звучало красиво, хоть я и не могла точно сказать почему. Наверное, привлекательность музыки и правда едва ли может быть осознана умом. Это что-то за пределами логичных конструкций, не подчиняющееся сознанию, а влияющее сразу на душу.
Это было неожиданно. Я никогда не касалась в своих рассуждениях каких-то религиозных понятий, стараясь (и весьма успешно) все объяснять физическими и умственными способностями человека. Но, по-видимому, музыка работала не так. И вот я, человек, далекий от душевных переживаний и, как я говорила, весьма, по мнению окружающих, циничный, сидела на стуле и слушала музыку.
Это не были произведения мировой классики, мировые хиты, популярные песни, звучавшие каждый день по радио. Это были мелодии, сочиненные мало кому известным музыкантом из нашего далеко не самого крупного города. Основная часть населения необъятной страны никогда о нем не слышала и никогда не услышит. Но он играл, писал, сочинял, творил, стараясь оставить после себя хоть какой-то след.
За первым произведением последовало второе, тоже спокойное, но наполненное уже другими эмоциями. Какими – я не могла объяснить. Наверное, это было похоже на грусть, но не потому, что у тебя что-то не получилось или ты что-то потерял. Это была такая грусть, когда ты понимаешь, что праздник закончился, и ты едешь домой, возвращаясь к обычной жизни, которая на самом деле не плохая и не хорошая. Она просто такая, какая есть.
Мне внезапно пришла в голову мысль, что обычное течение жизни многие из нас воспринимают как что-то скучное или плохое. Неудивительно, ведь мы с экрана собственного телефона легко можем наблюдать, как один отдыхает за границей, второй взбирается на гору, а третий путешествует на мотоцикле. Никто не рассказывает о том, что он проснулся, поел, пошел на работу, вернулся, поиграл с ребенком и лег спать. Это никому не интересно – все хотят движения, действий, ярких эмоций. Да, у кого-то и эти обычные действия происходят в таком антураже, что им тоже начинают завидовать и сравнивать свои серые безликие квартиры с дизайнерскими интерьерами на экране. Но для обывателя его собственная жизнь всегда скучна.
Не являясь музыкальным критиком, я тем не менее стала замечать, что в произведениях Александрова часто возникало ощущение, что ты где-то это уже слышал. Его музыка не казалась тем, что называют «не от мира сего». Наверное, именно поэтому слушатели охотно шли на его концерты. Им не приходилось чувствовать себя глупыми и недостойными высокого искусства.
Чувство дежавю возникло внезапно. Мысль о том, что я уже слышала эту музыку, была очень острой. Настолько, что я даже поставила ее на паузу и замерла на стуле, стараясь поймать ускользающий из памяти момент. Потом слегка перемотала назад (забытое чувство – при воспроизведении диска на экране отсутствовал ползунок, позволяющий выбрать любой момент музыкального трека) и снова запустила, повторяя последние полминуты произведения.
Да, ощущение было очень сильным. Возможно, мне была знакома не сама музыка, а лишь какая-то совокупность нот. Марат когда-то вполне мог услышать то же, что и я, а после использовать это в своей музыке. Ниточка, связывающая настоящее с расплывчатым воспоминанием – или только ощущением воспоминания, – была очень тонкой и то и дело терялась, норовя совсем исчезнуть. Я пыталась ухватить ее, но она выскальзывала из рук, будто подхватываемая ветром, не пропадая при этом из виду.
Я послушала отрывок три или четыре раза прежде, чем поняла, что память отказывается со мной работать. Вздохнув, я откинулась на спинку стула, позволив музыке играть дальше. До конца первого альбома подобное ощущение возникало еще раза три, но я лишь поджимала губы и не позволяла сознанию тратить силы на новые попытки вспомнить.
