Концертмейстер полностью

Перед последней ночной тренировкой в оркестре ВМА произошёл случай вопиющего распития спирта, кончившийся для некоторых его участников крайне плачевно. Спирт в зимнее время в оркестре, как правило, имелся. Для протирки инструментов при минусовой температуре со склада выписывалось пять литров медицинского в месяц. Разумеется, никто никогда в жизни ничего им не протирал. Если кто-то из молодых да неопытных покушался на это, то получал зверский выговор и предупреждение забыть навсегда о подобных поползновениях.

Незадолго до выезда на ночную генеральную репетицию в расположение явился сверхсрочник, или на жаргоне «кусок», и заявил, что буквально сегодня стал счастливым отцом. По этому поводу сверхсрочники достали заныканный спирт и щедро всем разлили, особенно новоявленному папаше. Кое-что перепало и солдатам. «Деды» и «дембеля» выпили прилично, остальные чисто символически. Арсений и Петя только пригубили. Петьке ещё не полагалось участвовать в распитии в равных долях с «черпаками» и «дедами», а у Арсения имелись свои причины, чтобы не пьянствовать. Катя так радовалась тому, что у их преподавателя всё хорошо, а его это до дрожи разволновало. Он отдавал себе отчёт, что всякая мысль о Лене бессмысленна, но всё равно представлял: как она там? Вспоминает ли хоть иногда о нём?

Выпивка обострит чувства. Сейчас это ни к чему. Поэтому он отпил чуть-чуть из гранёного стакана, каждая грань которого, по задумке Веры Мухиной, олицетворяла одну из советских республик, и больше не стал. А вот страдавший весь день зубной болью флейтист Слава Луняшкин (тот самый, которого кусала крыса) так основательно приложился, что запьянел моментально, глаза его покраснели, язык с трудом ворочался во рту, а длинное и худое тело болтало туда-сюда, как тростинку. Ему по очереди тёрли уши для отрезвления, но даже этот радикальный и проверенный способ не помогал. В итоге все плюнули и порешили: пусть будет как будет.

Получилось всё как нельзя хуже. Когда оркестр тащил «слона» (офицерское каре), Луняшкин сбился с ноги. Усов, следовавший рядом с оркестром и наблюдавший за каждым солдатом и сверхсрочником, начал орать как сумасшедший, требуя от Луняшкина, чтобы он «взял ногу». Тот засеменил и с высоты своего роста грохнулся на холодный, мокрый и бугристый ленинградский асфальт. Все с ужасом выдохнули. Офицерское каре не собиралось останавливаться. Луняшкин начал отползать к краю проезжей части, поскольку подняться не мог.

Об инциденте немедленно доложили Бубнову.

По прибытии на Халтурина каждый солдат и сверхсрочник был обследован и обнюхан. Тех, кто особо благоухал, отправили в автобус, остальным пообещали небо в алмазах. После окончания тренировки в казарме устроили построение, где объявили о воплощении в жизнь мушкетёрского принципа: один за всех, и все за одного. То есть за проступки группы военнослужащих наказанию подлежали все, и потому объявлялась трёхкилометровая пробежка в полном обмундировании.

Когда Арсений передавал в деталях всю эту коллизию Катерине, она постоянно округляла глаза и приговаривала: «Какой ужас!» Перед тем как посетить концерт оркестра Баршая, они зашли в кафе «Север» и пили чай с эклерами.

В тот день крупные ветра и мелкие снега покинули город, и погода вошла в относительную гармонию с жителями. Тёмный вечер уютно подсвечивался светом витрин и фонарей. Невский сегодня без труда удерживал свою абсолютную прямоту.

Арсений обрадовался, увидев афишу концерта. В первом отделении 23-й концерт Моцарта. Солировал Виктор Мержанов. А во втором – Реквием Лапшина. На купленных им в Москве полтора года назад пластинках Реквиема не было. Интересно, что это за музыка? Хотя Лапшин плохо написать не может.

Мержанова долго не отпускали со сцены. На бис он сыграл «Итальянскую польку» Рахманинова и ми-минорную прелюдию Шопена. После антракта зал немного опустел.

«Вероятно, ушли те, – расстроился Арсений, – кто записал Лапшина в сталинские стукачи. Зачем тогда приобретали билеты?»

После исполнения Реквиема музыканты вызвали на сцену композитора. Он выглядел скромно и даже потерянно, кланялся неумело и быстро ушёл. Баршай хлопал ему вместе со зрителями.

Арсений проводил Катю до дому. Она зазывала его на чай, но он сослался на то, что ему необходимо вернуться до конца увольнительной. Тогда Катя обняла его и чмокнула в губы. В этом поцелуе больше было дружеского. Но и другое тоже присутствовало. Он обещал позвонить ей.

Но так и не позвонил.