Концертмейстер полностью

В конце января 1977 года Ленинград сковал страшный мороз. Никто без крайней надобности не выходил на улицу. Провода так замёрзли, что все троллейбусные маршруты были отменены. Вечером 27 января, в день снятия блокады, все оркестры гарнизона получили приказ выдвинуться на указанные позиции и играть траурную музыку.

Холод лютовал такой дикий, что мундштук нельзя было оторвать от губ ни на секунду. Если же всё же зазеваешься и на несколько секунд перестанешь греть инструмент дыханием, то при следующем прикосновении металл заберёт с собой часть кожи с губ. Оркестру ВМА приказали расположиться на стрелке Васильевского острова, откуда вся прибрежная часть города во всей изобретательности своих фасадов видна как на ладони.

Город, лишённый людей, вымороженный, еле-еле справляющийся с холодом, и в нём, резонируя до мурашек, звучит медленная духовая музыка.

Арсений и Петька потом, делясь впечатлениями от этого «кровавого» выезда, предположили, что те, кто случайно слышал и видел это военно-оркестровое безумие, долго ещё не придут в себя от мистического ужаса.

Мороз не спадал, захватив и первую половину февраля. Но уже в конце месяца вдруг всё начало таять, заливая улицы чуть не по щиколотку, заставляя прохожих перепрыгивать особенно глубокие лужи.

Весной и летом Арсений ухитрился ещё два раза съездить в Москву. Деду так и не открыл то, что его вышибли из консерватории и что теперь он служит в военном оркестре.

Перед самым дембелем он чуть не угодил в дисбат.

Началось с того, что Усов всё же обнаружил в дирижёрской подставке их нычку с «гражданкой». Кто-то впопыхах не очень удачно положил туда куртку, и маленький кусочек ткани остался торчать.

Костёр на плацу полыхал гигантский. Усов стоял, смотрел и потирал руки. Ему представлялось, что таким образом торжествует справедливость.

Оркестр после такого залёта в полном составе был отправлен в недельный наряд по столовой.

В солдатской столовой пищу принимали в три смены рота охраны, рота обеспечения и стройбат. Перерыв между заходами был не больше пятнадцати минут, а набор тарелок, вилок и ложек рассчитан только для одной роты. Таким образом, дежурящим надлежало между сменами успеть всё перемыть и снова поставить на столы.

Начпрод, лейтенант с весьма характерной фамилией Аракчеев, воспринял прибытие в наряд солдат оркестра как возможность поглумиться над ними на славу. Особенно часто он приставал к Пете Севастьянову. На третий день наряда, когда Петька не слишком умело чистил картошку, он встал над ним и начал толкать его под руку, вроде как в воспитательных целях, чтобы тот поторопился. В итоге Петька прилично рубанул себе ножом по пальцу. Все два года Арсений давил в себе протест, исхитрялся как-то жить, закрывал на многое глаза. Но сейчас не справился с собой. Увидев, что творит Аракчеев, он подошёл ближе, взял из рук Петьки окровавленный нож и, злобно матерясь, направил его в сторону «летёхи». Дикая злоба владела им. Но страх перед непоправимым всё же взял верх, и в последний момент он удержался, в сердцах с силой бросил нож на кафельный пол, развернулся и оставил испуганного Аракчеева со своими жалкими мыслями.

Однако запоздалая сдержанность Арсения не спасла. Аракчеев немедленно настрочил рапорт, где докладывал, что младший сержант Храповицкий угрожал ему ножом и словами грозился убить. Разбирательство было долгим и неприятным. Кто поверит слову солдата против свидетельств офицера? Однако Бубнов, со своим опытом и хитростью, всё обстряпал так, что Арсений отделался тремя сутками гауптвахты. Но даже их не отбыл. На гарнизонной «губе» вечно не хватало места, и, чтобы посадить своего солдата, командирам надо было ехать к старшине гауптвахты мичману Тараканову и всячески ублажать его, в основном водкой и самогоном, чтобы продвинул очередь. Усов пожалел самогон! Ещё пригодится!

После дембеля дорога из казармы домой много времени не заняла. Ленинград тогда оделся в вызывающе жёлтое и красное, осень дарила дни, когда безнадёжное предчувствие зимы временно ослабевает и жизнь окрашивается ровным и медлительным счастьем.

Отец закатил по поводу возвращения сына из армии грандиозный банкет. Они не обсуждали, как собираются жить дальше, просто радовались тому, что всё это кончилось. Чем больше проходило времени, тем чаще Арсений вспоминал армию не как череду тяжёлых переживаний, а как экстремальное приключение в километре от дома. Многие парни, вернувшись на гражданку, любят бахвалиться годами службы, приписывать себе героизм, создавать чуть ли не романтический образ воина, отдавшего юность Родине. Арсению это претило. Он старался отладить свою память так, чтобы всё мерзкое, увиденное им за эти два года, не отравляло его чувство красоты.

Катя после окончания консерватории поступила на работу в дирекцию Ленинградской филармонии. Отец, похоже, посодействовал. А как иначе?