Концертмейстер полностью

Мальчик сосредоточился: что имеет в виду его дед, композитор, знавший Прокофьева лично? Сергей Сергеевич поделился с ним какой-то тайной? Но какой? Ми минор. Фригийский. Он проиграл пьесу в голове. Пьесу, почти уже ненавистную ему, никак в него не вмещающуюся и этим причиняющую боль.

– А тебе не кажется, что «ми» здесь не только первая, но и пятая ступень? – Лицо Льва Семёновича приняло победоносное выражение.

Арсению потребовалось несколько секунд, чтобы оценить услышанное.

– Это двутональная тема… Она и в ля, и в ми… Всё переменчиво. Понимаешь?

Арсений не понимал, но очень хотел понять…

– А как ты думаешь, почему? – Дед говорил с артистической сомнабуличностью, словно в него вселились тени артистов МХАТа, когда-то живших в этом переулке в доме 1-а, называемом «Сверчок», в память о мхатовской постановке по роману Диккенса «Сверчок на печи».

Так себе стишки, как теперь кажется. Да и Бальмонт – эмигрант, полушарлатан… – Дед вдруг осёкся, как будто испугался наговорить лишнего. – Впрочем, дело не в Бальмонте, а в том, что именно эти его стихи вдохновили Прокофьева на цикл. Ты представляешь себе время, когда это сочинялось?! Пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый год! Война, всё неустойчиво, все живут как по инерции, но эта инерция иногда такая мощная, что невозможно остановиться. Все впечатления мира потеряли логику и связь друг с другом. Всё по отдельности. Всё неуверенно. Все походят на младенцев, толком не осознавших, что родились, но уже что-то бормочущих. Почва уходит из-под ног. И скоро уйдёт совсем. Одной тональности нет. Это никакой не фригийский ми минор. Это и ми, и ля. И в то же время не ми и не ля.

Ни до, ни после того вечера Арсений не помнил деда таким отчаянно убедительным. Пока они шли по Герцена, чтобы повернуть на улицу Неждановой и замкнуть круг прогулки, дед ещё вспоминал, как они любили тут гулять с бабушкой, когда только познакомились, в 1924 году. Но это он уже говорил не для него, а для себя. Видимо, чтобы успокоиться.

Дома Арсений наконец сыграл первую «Мимолётность» как надо, с ощущением тревоги, которая, борясь с собой, к концу пьесы становится новой сияющей простотой.

Эта была их общая музыкальная победа. Настоящая, заслуженная, с тем чувством удовлетворения, когда немножко покалывает в животе, а грудь стиснута счастливым присутствием чего-то нездешнего.

И вот теперь, спустя столько лет, дед заиграл эту первую «Мимолётность».

Арсений аккуратно присел в кресло за спиной музицирующего старика, поражаясь, как не по-стариковски выглядит сзади его фигура: спина прямая и не напряжённая, плечи не дряблые, шея – с ровной окантовкой седых волос, благородно высокая, прямо для стоячего белого воротника концертной рубашки. Закончив первую «Мимолётность», Лев Семёнович снял руки с клавиатуры, повернулся к Арсению и, хитро прищурившись, спросил:

– Я тебя разбудил? – Потом, изменившись в лице и резко поднявшись, почти вскочив: – Ты же так замёрзнешь! Я тебе сейчас что-нибудь принесу…

Арсений сидел поёживаясь; странный, не холодный озноб волнами бежал по его телу, но это являлось свидетельством не болезни, а волнения, причём волнения исцеляющего. Музыка Прокофьева, насыщенно-нежная и по-человечески цельная, сейчас соединила в нём тот февральский день 1968 года, когда они с дедом кружили между улицами Горького и Герцена, с сегодняшним, в котором горечи накопилось хоть отбавляй, но прокофьевская двутональность понемногу эту горечь исчерпывала.

Он вдыхал запах мебели, ковровой пыли, обоев и робко, сам себе не веря, заклинал себя: «Я дома!» Совсем немного времени потребовалось, что изжить виноватое чувство «я гость». Или это самообман?

Дед между тем орудовал в шкафу, то доставая, то убирая обратно какие-то вещи. Наконец нашёл чёрный, весьма новый на вид, с белыми полосочками на брюках и свитере спортивный костюм.

– Вот! Твоя мама подарила мне его пять лет назад, на семидесятипятилетие, но я его так и не надевал. Мне кажется, тебе будет по размеру.

– К чему придумали эти чайники со свистком? – без всякого раздражения посетовал Лев Семёнович. – Такой отвратный писк. Но Светлана в восторге от него. Говорит, на редкость удобная вещь. Необъяснимо.

Они с Арсением уже в третий раз кипятили воду: всё никак не могли наговориться, всё никак не могли напиться чаю.

– Дед, а ты до сих пор каждое утро приседаешь немыслимое количество раз?

Арсений в извлечённом из гардеробного небытия спортивном костюме походил на члена какой-нибудь советской сборной в отпуске.