Концертмейстер полностью

Рубашка, брюки и свитер, нежно обнимавшие спинку основательного стула, напоминали ему о том, что здесь он гость и ему когда-нибудь предстоит одеться и уйти.

Может, крикнуть мать и всё же попросить какую-нибудь домашнюю одежду? Димка, похоже, по росту такой же, как он, и наверняка у него что-нибудь имеется.

– Мама! – получилось неожиданно громко.

Непрочная тишина квартиры покачнулась от этого звука, как от мощной волны, а сам Арсений словно столкнул внутри себя под откос давно стоявший на запасном пути поезд.

Сколько лет он уже не звал её!

Пространству вокруг него потребовалось некоторое время, чтобы вобрать в себя его крик, а потом, будто из небытия, вернуть его негромкими фортепианными звуками «Мимолётности» Сергея Прокофьева.

Арсений, как был в майке и трусах, встал и, словно загипнотизированный, пошёл на это чуть неуклюжее чередование аккордов, быстро поняв, что дед играет не на своём рояле в кабинете, а на пианино, стоявшем в гостиной.

Инструмент идеально настроен, отметил Арсений.

Старый Норштейн неспроста выбрал именно эту «Мимолётность».

Она давным-давно, как раз в год, когда родился Димка, никак у Арсения не получалась. Артоболевская задала Арсению несколько пьес из цикла, планируя, что он сыграет их на школьном концерте в честь 8 Марта. Арсений быстро справился с прокофьевскими квазивиртуозными штучками, играл бойко и пламенно, гармонично вплетая в музыкальный пир солнечного маэстро характерный сдержанный лиризм. Но только самая первая вещь никак не давалась. Особых технических каверз она не таила, но форма всё время разваливалась, особенно в начале. Как Артоболевская ни билась на уроке, всё впустую.

Лев Семёнович, конечно, слышал, что Арсений что-то не то творит с прокофьевскими замыслами, но полагал, что феноменальная музыкальная интуиция мальчика выведет его из этого лабиринта невнятицы.

Уже до концерта в честь Международного женского дня оставалось совсем чуть-чуть, а «Мимолётность» всё ускользала из-под пальцев Арсения, улетая от него на такое расстояние, с какого он не мог её различить, вобрать в себя во всей прихотливости аккордов, ангельской суеты сбивчивых мотивов, своевременности подголосков, тембровой полифоничности насыщенных нотных пластов.

И вот однажды дед, прямо посреди его домашних занятий, положил ему руку на плечо и предложил пойти прогуляться. Арсений недоуменно вскинул брови, запротестовал, мол, нет времени, концерт на носу, но Лев Семёнович настоял.

Тьма с привычной усталостью конца зимы уже воцарилась в вечной советской столице, воцарилась не как тиран, а как просвещённый монарх, оставив своим подданным белый свет фонарей, вялые проблески несколько сиротских и чересчур громоздких витрин и приглушённый свет домашних окон. Снег в том году скукожился непривычно рано и доживал свои дни во дворах, в углах домов, в основании своенравных городских возвышенностей. С одного из таких возвышений спускался их дом. Арсений, когда был маленький, даже удивлялся, почему дом не съезжает с этой горки, пока отец не объяснил ему, что есть такая наука – градостроение и она всё всегда предусматривает.

Дед и внук, выйдя из подъезда, свернули налево, и сразу оба чуть не полетели на коварно скользком предвесеннем асфальте. Неясно, кто кого удержал, дед внука или внук деда, но оба в итоге всё же устояли на ногах. Потом успокаивали друг друга, твердя, что надо быть осторожней в такую погоду.

Миновав край дома, они прошли красивую, но безбожно заброшенную церковь с нелепой табличкой около входа «Исторический архив». Чуть левее, через дорогу, темнело здание Центрального телеграфа, отталкивая от себя вечерний шелестяще-влажный воздух казённым освещением из громадных окон.

Дед не произносил ни одного слова, а Арсений послушно ждал. Он никогда не торопил взрослых, если догадывался, что они собираются поведать ему нечто важное.

Между тем Лев Семёнович остановился, задумался, поглядел в сторону близкой улицы Горького, где перемещались люди в основном с опущенными в землю глазами, куда-то мучительно спешащие и ничего вокруг не замечающие.

Они двинулись направо, где длинная улица Герцена только начинается.

Улица Огарёва обрастала своими домами постепенно, в разное время. После 1917 года новая власть приспосабливала старые городские усадьбы со всеми их флигелями под свои нужды: одни – в многонаселённые коммуналки, а другие – в гражданские и военные учреждения.

– А в какой тональности написана первая «Мимолётность»? – вдруг спросил Лев Семёнович, словно его обуял приступ склероза и он не в состоянии вспомнить то, что прекрасно раньше знал.

– Почему ты спрашиваешь, дедушка? – Арсений с тревогой впился глазами в упрямый профиль. – Ты что, забыл? Во фригийском ми миноре.

– А ты в этом уверен? – Лев Семёнович, не замедляя шага, повернулся к Арсению и подмигнул ему с дурацкой, как почудилось Арсению, фамильярностью.