Концертмейстер полностью

И в нём, и в ней скрывалась жажда единственно настоящего, принадлежащего только им. И, несмотря на разницу в возрасте и опыте, эта жажда их сближала.

И потому, когда они, возвращаясь домой, не сговариваясь, прильнули друг к другу, оба испытали одно: сейчас так надо. Сперва они даже не целовались, а совсем недолго касались друг друга губами, пока Аглая не отпихнула Димку с наигранным гневом, таким естественным перед физической близостью.

В подъезде, где принесённый ими запах зимы смешивался с теплом лестничной клетки, их поцелуи стали отчётливее, даже чуть жёстче, а объятия более крепкими и алчущими чего-то недостижимого. И если бы их не спугнул звук спускающегося лифта, они бы ещё долго не оторвались бы друг от друга.

На прощание он огорошил её:

– Забыл тебе рассказать. Сегодня Арсений приехал.

Одиннадцать лет Арсений не был в этой квартире. За это время ещё два места претендовали на то, чтобы называться домом: их жильё на Куйбышева в Питере, где они прожили с отцом почти шесть лет, и теперешняя его «однушка» на Лесном. И там, и там он обустраивался вполне сносно, даже привязывался к стенам, вещам, цвету полов, узорам на обоях, но нигде не пахло так, как дома. Особенную остроту и пленительность этот запах обретает, когда возвращаешься откуда-то издалека после недолгой отлучки. Ведь из дому нельзя отлучаться надолго.

А Арсений отлучился.

И этот запах теперь не имеет к нему отношения.

11 лет.

Всего две единички рядом.

К ним ещё можно добавить полтора года предшествовавшего им ужаса, когда дом потерял все свои домашние качества, выплюнул из себя уют, превратившись в место распада. Почему дедушка не воспрепятствовал нарастающей трагедии, не вернул всё так, как было? У него бы получилось. Мощь и крепость его нрава сотворили бы чудо. Мать бы раскаялась, отец бы простил. Или наоборот. Потом, во время одной из их московских тайных встреч, Арсений решился на то, чтобы это прояснить. Дед помрачнел, потом посмотрел на Арсения с обидой, взглядом сообщая ему, что он не имеет право на такой вопрос, но всё же вымолвил:

– У меня было два варианта: или активно вмешаться в жизнь твоих родителей – чего я, кстати, никогда сознательно не делал, – но тогда твоя бабушка всё бы поняла, и это отравило бы всю её оставшуюся на тот момент уже очень короткую жизнь. Я надеюсь, ты не осудишь меня за то, что я выбрал второй. И она ушла от нас с ощущением, что оставляет дочь, зятя и внуков внутри счастья, для которого она, как ты знаешь, немало старалась.

Больше Арсений к этой теме в разговорах с дедушкой не возвращался. Сильно корил себя за то, что тогда так расстроил Льва Семёновича. Наверное, дед рассчитывал на его большую чуткость. А он…

Арсений, конечно, любил бабушку. Обычно, взрослея, люди не способны восстановить впечатления раннего детства, но он с почти неправдоподобной отчётливостью помнил её возню с ним, когда он был беспомощным крохой, то, как она брала его из люльки, качала, напевала, шептала что-то успокаивающее, её постоянное неумеренное беспокойство о нём, её звонкий, совсем молодой голос, искусно подражающий разным героям, когда она читала ему сказки, её напускную строгость к его режиму, которую она полагала абсолютно необходимой для воспитания мальчика. Он не верил, что она умрёт. Даже когда развитие болезни не оставляло шансов на благополучный исход. Не верил – и всё. Бабушка будет всегда. Как без неё?

Иногда, спустя годы, он мысленно благодарил мать за то, что она не пустила его и отца на похороны Марии Владимировны. Он не видел её мёртвой, а значит, она умерла как бы не по-настоящему. Иногда он мучился вопросом: дед тоже хотел, чтобы они с отцом не простились с бабушкой? Или не в силах был противостоять? Спросить его об этом? Нет.

Он так дорожил каждой минутой их редкого общения, что портить их больше не собирался.

Арсений постепенно, осторожно высвобождался из власти сна и возвращался к реальности.

Как там отец? Надо позвонить врачу. У врача мрачная, какая-то церковная фамилия. Да и имя с отчеством немного чудные. Как же его зовут? Память не отвечала на зов.

Он с ним не знакомился. О нём ему сказали в справочной и велели справляться у него по телефону о состоянии больного.

Он записал номер на первом отыскавшемся клочке бумаги. Потом положил его в карман брюк. Ну да. А куда же ещё? А если он случайно где-нибудь выпал? Только бы не пропал. Этого ещё не хватало. Надо срочно удостовериться, что листочек не потерялся.

Арсений вылез из-под одеяла, стянул со стула брюки, сунул руку сначала в один карман, потом в другой и наконец вытащил сложенный вдвое неровный листок. Развернув его, обрадовался: Отпевалов Вениамин Аполлинарьевич. И ряд цифр. Надо звонить.

Он дотянулся до телефона, набрал номер.

Долгие длинные гудки.

Его босые ноги впитывали прохладу паркетного пола. Тапочки, которые ему утром дала мать, как назло не попадались на глаза. Наверное, под кроватью. Он нагнулся, пошарил рукой. Так и есть.

Вспомнилось, что Светлана Львовна предлагала ему пижаму.

Зря он отказался.

Пижама сейчас бы не помешала.