Концертмейстер полностью

Лев Семёнович свою настороженность к Платовым, возникшую после отказа Зои Сергеевны помочь его супруге, преодолевал с трудом. Поэтому, если Светлана затевала разговор о том, что давно они не ездили к Генриетте, старый Норштейн раздражённо объяснял дочери, что у Арсения нет для этого времени: ему надо заниматься. Арсений, надо сказать, не протестовал: в те годы он доверял деду безраздельно и все свои отношения с миром строил по его рецептам и лекалам, делая исключительно то, в чём Лев Семёнович Норштейн видел для него пользу.

Конечно, влияние матери и отца не перекрывалось полностью, но композитор пристально следил, чтобы ничего из предпринимаемого родителями в воспитательном плане не мешало мальчику развиваться как музыканту.

Генриетта Платова услышала мелодичный звонок входной двери, торопливо потушила сигарету, чей фильтр был немного выпачкан помадой, и пошла открывать.

– Проходи, проходи. Не замёрзла? – Генриетта обняла подругу и расцеловала в обе щёки.

Светлана сняла пышную, слегка влажную от снежинок шубу, размотала шарф и вместе с меховой шапкой вручила всё это Генриетте.

– На тебе лица нет, – всплеснула руками Генриетта, когда Светлана села напротив неё. – Ты здорова?

– Да всё вроде в порядке. Тьфу-тьфу… Тебе кажется. Я пройду?

Светлана, пока шла по тяготящейся снегом улице Горького, мимо настораживающе красного здания Моссовета, пока ехала в громыхающем вагоне метро от «Горьковской» до «Аэропорта», пока шла мимо кирпичных пятиэтажек по улице Черняховского, почему-то начала сомневаться, стоит ли посвящать подругу в то, что сегодня приключилось. Но когда с мороза погрузилась в тепло платовской квартиры, сомнения отпали. В сложные моменты она часто делилась с Генриеттой своими переживаниями. Подруга так искренне и шумно сочувствовала ей, так старалась развеселить, отвлечь, что настроение подымалось как-то само собой.

Последние годы только с Генриеттой Светлана была собой.

Кухня в квартире Платовых малюсенькая, но Генриетта и Светлана больше всего любили проводить время именно там. Пили кофе, курили, болтали.

В этой кухне, с видом на продовольственный магазин в хрущёвке напротив, всё её раздражение куда-то девалось, и она могла обсуждать с подругой то, о чём с другими людьми не обмолвилась бы и словом: сплетни об известных людях, кулинарные рецепты, новые импортные фильмы из советского кинопроката. Под кофе и сигареты они обменивались новостями из жизни детей, обсуждали хвори родителей и то, какие лекарства необходимо в том или ином случае применять. И так из года в год. Трагические изменения в жизни семьи Храповицких не нарушили ритм их общения. Более того, деликатность Генриетты помогла Светлане многое пережить. Хотя открыть тогда Генриетте всю правду она не осмелилась, объявив, что они разочаровались друг в друге и что так всем будет лучше. Генриетта расспрашивать ничего не стала, чтобы не множить переживания.

В том, что Олег и Света не пара, её не требовалось убеждать.

– Тебе надо открыться. Только так ты спасёшь себя. – Лапшин говорил нервно, морщась, как от боли.

– О чём ты? Я давно уже труп.

– А если я раскрою тебя? – После этих слов Шура схватил себя за подбородок, словно пожалел о том, что произнёс.

– Не советую.

– Почему? Ты покаешься. Расскажешь, как тебя принуждали. Представь, что вот-вот люди начнут возвращаться из лагерей. И кто-нибудь да разоблачит тебя. И вся твоя жизнь пойдёт под откос. Тебе это надо? Я бы этого не хотел.

– Это ещё неизвестно. Ничего не известно. Не исключено, что хуже будет тебе. А у меня всё будет в порядке.

– Грозишь?

– Нет. Я знаю, о чём говорю.

– Извини, я забыл о твоей осведомлённости. Все мои неприятности связаны с тобой?

– Зря ты так говоришь. Всё сложнее. Да и какие неприятности! Тебя арестовали? Пытали? Убили? Твои близкие арестованы?

– Убийство на вашем жаргоне тоже неприятность. Мило… – Шура хмыкнул. Получилось весьма демонически.

– Ты ухмыляешься, будто ощущаешь теперь превосходство надо мной. Учти, Двадцатый съезд – это вовсе не то, что вы все полагаете. И что тебя тогда понесло на Собачью площадку? До этого ты был так безобиден.

– Интересно, а на чём тебя поймали? Не по доброй же воле ты.

– Я же сказала, будешь чересчур настойчив – нынешние твои неурядицы покажутся тебе ерундой. Поверь, если бы не я, они бы и сейчас были крупнее.

– Это уже шантаж.

– И могут быть крупнее, если ты наделаешь глупостей…

– Какая же ты мразь!

– Не мразь, а труп. Я же сказала. Что ты можешь сделать трупу? Труп неуязвим.

Длинный, нечеловечески заливистый хохот завершил эту странную реплику.

Арсений и Лев Семёнович так увлеклись разговором и чаепитием, что оба вздрогнули, когда зазвонил телефон. Норштейн поплёлся в комнату к дочери, где находился ближайший в их квартире телефонный аппарат.

– Если это из Бакулевского, дай мне, пожалуйста, трубку… – крикнул вслед деду Арсений.

Подойти к телефону действительно пришлось. Позвавший его Лев Семёнович с изумлённым видом протягивал ему трубку:

– Тебя, какая-то женщина.

Звонила Вика.