Концертмейстер полностью

Детское ощущение безоглядной влюблённости в высокого парня в белых шортах, деликатно перебрасывающего ей теннисные мячики и подбадривающего её при промахах, руководило сейчас её действиями, неудержимо и бесконтрольно проступая в ней через годы, как нечто написанное молоком на бумаге при последующем подогреве. (В те годы рассказ о том, как Ленин, находясь в заключении, писал молоком на полях книг, потом молоко высыхало и исчезало, а впоследствии, когда товарищи-революционеры подогревали страницы переданных из тюрьмы книг, проявлялось, был безусловным хитом детской ленинианы.) А с каким взрослым видом он спросил её, что она думает о симфониях Малера? Этим самым он как бы ввёл её в ряд зрелых музыкантов, к которым сам уже принадлежал. А что ещё может быть важнее для одиннадцатилетней девочки? Как приятно, когда тебя держат не за бесполого подростка, а за взрослого человека. Когда она с восторгом поведала отцу о разговоре с внуком Льва Семёновича, тот только пожал плечами и еле заметно фыркнул. Слышавшая всё это мать поинтересовалась:

– И что ты ответила?

– Что они мне нравятся.

– Ну и молодец, – усмехнулся отец.

Вернувшись в то лето из Рузы, она нашла среди отцовских пластинок 5-ю симфонию Малера и послушала. К концу несколько заскучала, но первая часть потрясла сказочной мощью.

Такой яростной борьбой с окружающей скукой Аглая была в кавычках обязана своей семье. Её не держали в чёрном теле, наоборот, родители – оба музыканты – предпочитали среди всех методов воспитания наиболее демократичный. Они никогда не диктовали дочке, с кем дружить, что читать, как одеваться. Радеющий за антиавангардную строгость в музыке, папа в отношении Аглаи словно реализовал свою нераскрывшуюся тягу к свободе.

Но в одном отец и мать проявили непреклонность.

Никакой другой карьеры, кроме музыкальной, для дочки они не приняли бы.

Ослепительных музыкальных данных у Аглаи не наблюдалось, но Динских это не пугало. Они знали великую силу музыкальной семейной солидарности. И хоть в ЦМШ или Гнесинскую десятилетку они её отдать не рискнули, чтобы преждевременно не сошла с дистанции, в средней музыкальной школе № 13, что на Кутузовском проспекте в знаменитом доме для членов Политбюро и прочей партийной верхушки, определили её к самому лучшему преподавателю, Ирине Светлокрынкиной, фанатично преданной своему делу даме с длинными седыми волосами, чуть похожей на ведьму. Аглая сначала побаивалась её, но потом уговорила себя, что она никакая не ведьма, а просто фея в возрасте. То было недалеко от истины. Светлокрынкина в жизни отличалась кротостью и благонравием, на учеников никогда не повышала голос, но не прощала нерадивости и вульгарности. Занималась Аглая усидчиво, после восьмого класса поступила в музыкальное училище при консерватории на дирижёрско-хоровое отделение, а потом в саму консерваторию. Динский следил, чтобы ей доставались самые лучшие педагоги по всем дисциплинам. В училище её распределили в класс к великолепному дирижёру Игорю Агафонникову, а в консерватории к не менее знаменитому педагогу Борису Куликову, да ещё к тому же и консерваторскому ректору. Сама Аглая относилась к музыке – как жители приморских городов к морю. Это, конечно, прекрасно, но этого так много и это так постоянно, что самая острая любовь притупится. Некоторая властность характера помогала ей при работе с хором. Ещё она млела от того, как выглядит на дирижёрской подставке, и на каждом концерте или экзамене просила отца обязательно фотографировать её со всех возможных ракурсов. Отец не зло поругивался, наставлял её, что самолюбование – неприличное качество для музыканта, но всё же возился с проявкой фотографий, запираясь в тёмной кладовой.

Отец, как многие советские родители, сам не отдавая себе отчёта, принимал решения за Аглаю, не спрашивая, что ей нужно. Бывало, это совпадало с желанием девушки, бывало – нет. Когда он через Союз композиторов пробил на их семью вторую машину и заставил Аглаю учиться в автошколе, она протестовала поначалу. Зачем ей это? Пусть мужчины или тот же отец её возит. Но потом увлеклась и получала от вождения огромное удовольствие. Свой жигулёнок она полюбила почти как человека, ставила его, к удивлению многих соседей, в гараже довольно далеко от дома и старалась по пустякам не гонять. Если только за город или куда-нибудь в поездках по городу. Не понимала тех, кто ездил на машине на маленькие расстояния. Какая-то в этом крылась для неё мелочность. Машина ведь – не средство передвижения. Это ритуал, удовольствие. Живи она чуть дальше от консерватории, возможно, её категоричность в этом вопросе не оставалась бы столь неизменной.

Но она жила близко.

Тело Аглаи сейчас изнутри окатывали то волны холода, то приступы жара. Она вся сжалась, прижав к груди плед.

За окном зимние сумерки усмирили дневной свет, а в небе вдруг появились чёрные разводы туч, смотревшиеся красиво и чуточку зловеще.

Похоже, она простудилась.

Она вздохнула, прошла в комнату родителей, достала из тумбочки градусник, вставила под мышку и вернулась под одеяло.