Концертмейстер полностью

– Неожиданно. Мне нужно точнее знать требования.

– Вы разденьтесь сначала. А то я задерживаю вас. У вас наверняка хватает хлопот. Я вам сейчас всё расскажу.

– Да я никуда не спешу. Рада буду тебе помочь.

Силуэт Льва Семёновича отделился от кухонной двери.

– Света! Наконец-то. Мы тебя уже заждались. Я тут пригласил Аглаю откушать вместе с нами.

– Вот и отлично. – Светлана сняла с себя шарф и положила его на верхнюю полку одёжного шкафа. – Арсений, Дмитрий, ступайте в комнату с дедушкой. На кухне вы сейчас только мешать будете. А мы пока с нашей гостьей здесь посекретничаем да поколдуем.

Мужчины удалились, взяв с собой чашки.

Светлана Львовна симпатизировала Аглае. Не сказать, что они много и часто общались, но весь внешний вид Аглаи, её манера поведения, её голос импонировали матери Димки и Арсения. Бывало, они сталкивались около дома и обменивались ничего не значащими репликами о погоде, излюбленной теме советских людей, интересовались делами, здоровьем, могли даже обсудить шумную телевизионную премьеру, если таковая имелась, причём Аглая порой поражала соседку точностью и дерзостью оценок. И каждый раз Светлане становилось после этого хорошо и спокойно. «Есть же ещё в этой стране нормальные люди», – радовалась она. А иногда, заметив издалека изящную и трогательную фигуру Аглаи, мерящую пространство мелкими шажочками, Храповицкая горевала: что ждёт эту, с таким несовковым вкусом одевающуюся, такую эффектную, такую развитую и свободомыслящую девушку в Совдепии? Ничего хорошего. Выйдет замуж, родит детей, красота сотрётся, хлопоты умножатся, характер испортится.

Обнаружив девушку у себя дома, Храповицкая сперва, само собой, удивилась. А потом обрадовалась. Аглая – это то, что ей сейчас надо.

– Помоги мне, голубушка. – Светлана Львовна взяла одну из принесённых сумок и понесла её на кухню.

Аглая схватила другую и устремилась вслед за хозяйкой.

Храповицкая посмотрела на девушку, покачала головой и куда-то ушла. Когда возвратилась, протянула ей фартук в разноцветную полосочку:

– Вот. Надень. Ну что?! Картошку успеешь быстро почистить? Думаю, мужчины от жареной картошки не откажутся. Суп и котлеты у меня есть. Салат какой-нибудь сейчас сварганим.

– Конечно.

Светлана достала из ящика стола серый нож с чуть изогнутым лезвием, с крупной, расширяющейся к концу ручкой:

– Вот. Старый, но надёжный. Моя мама эти ножи купила ещё до войны. И она приучила меня обязательно раз в неделю носить их к точильщику. Вот я вчера как раз носила. Так что нож в полном порядке. Приступай, а я пока закуски сделаю. Только будь внимательна – не порежься.

До сего момента Аглая бывала у Норштейнов дважды. Первый раз она помнила крайне смутно и знала о происшедшем тогда в основном по родительским рассказам, неизменно сопровождавшимся хохотом. Аглае было года два, и Лев Семёнович пригласил несколько музыкантов, соседей по дому, для того чтобы сыграть им свой новый фортепианный цикл, написанный по мотивам стихотворений Поля Элюара. Семья Храповицких-Норштейнов ещё была крепка и беззаботно счастлива, а отношения Динского и Норштейна пока не испортились.

До последней и решительной хренниковской борьбы с авангардистами, в коей Эдвард Михайлович примет самое активное участие, оставалось ещё больше пятнадцати лет.

Динские оказались в числе приглашённых. И так вышло, что маленькую Аглаю не с кем было оставить. В итоге рискнули взять её с собой. Слушала малышка внимательно, ни разу не пискнула. Когда её мать с ужасом обнаружила, что диван, на котором сидят Динские, несколько промок, поначалу не разобрала, в чём дело. А когда поняла, замерла от ужаса, боясь пошелохнуться и привлечь к себе внимание. То ли от восторга, то ли по несчастному стечению обстоятельств Аглая незаметно для всех описалась. Лев Семёнович продолжал вдохновенно играть, гости зачарованно слушать, и только Мария Владимировна, быстро смекнув, в чём дело, пришла на помощь. Она тихонечко вышла, показно съёжившись, словно от холода, потом вернулась с горячей грелкой и потихоньку приложила её к обмоченному месту. Конфуза удалось избежать.

Второй раз Аглая забегала совсем ненадолго уже после отъезда Арсения. Её мама сильно грипповала, а у Норштейнов как раз имелось подходящее лекарство, которое было довольно трудно достать. Тогда Лев Семёнович выдал ей заветную таблеточную пластинку в прихожей. Ни чаёвничать, ни обедать не позвал.

И вот третий раз.

Только почему она чувствует себя так, будто бывала в этой квартире раньше неоднократно и ей всё здесь знакомо, включая этот древний и тяжёлый нож, которым так неудобно счищать с картошки грязную кожуру?