Концертмейстер полностью

Весна приходит в город на Неве, преодолевая целую череду трудностей. Из февральской темени, из стужи в старинных парадных с огромными лестничными пролётами и прихотливо изогнутыми перилами, из мокрого ветерка над серыми каналами, из мороси гулких проходных дворов она выбирается на проспекты, перекрёстки и площади и своим желанием и жаром растапливает снега, превращая их в огромные, то бегущие, то застывающие лужи. Потом она даёт солнцу высушить эти пресные слёзы уходящей зимы, иногда остывает к своим затеям, и тогда высохший город твердеет в предвесенних заморозках, а вскоре снова воодушевляется, и петровскую столицу наполняют новые запахи, чуть перегретые и пряные. Горожане ещё опасаются переодеваться в весенние наряды, но с каждым днём их взгляды, обращённые к кочующему по небосводу светилу, всё настойчивей требуют настоящего тепла. От такой беспардонности природа, случается, сердится и может на денёк засыпать почти декоративным, но от этого не менее обильным снегом нетерпеливых жителей Ленинграда. На майские праздники поединок весны с собственными капризами достигает апогея, а по их окончании обыкновенно погода устанавливается по-настоящему весенняя, а световой день увеличивается не постепенно, а гигантскими прыжками.

В один из таких майских дней 1975 года, когда стены консерваторского здания уже с трудом удерживали нужную для сохранности дорогих инструментов температуру, а коридоры слегка покачивало от предэкзаменационного оживления, к Арсению подошла его сокурсница Катя Толоконникова и пригласила в ближайшую субботу на день рождения. Арсений согласился не раздумывая, понимая, что отказ её наверняка обидит. Приглашение Катерины пришлось весьма кстати. Ему требовались новые впечатления, чтобы окончательно избавиться от старых.

Катя жила в доме на углу улиц Чехова и Жуковского, недалеко от Литейного проспекта. Отец посоветовал Арсению доехать на трамвае. Маршрут начинался на улице Куйбышева, потом продолжался на Выборгской стороне и в конце концов, завершив петлю, выходил на Литейный проспект. С моста Свободы – особый вид на город. В тот раз, в духоте дребезжащего вагона, глядя в мутноватое трамвайное окно, он впервые по-настоящему погрузился в томительное величие этого места, где от Невы отходит Большая Невка и конструкция набережных становится обманчиво просторной и почти замкнутой, а крыши домов создают иллюзию, что под ними протекает сказочная жизнь.

В тот год он играл несколько прелюдий и фуг Шостаковича. Погружаясь в немного аскетичную, но при этом технически и смыслово предельно насыщенную музыку «Прелюдий и фуг», Арсений частенько задавался вопросом: а как Шостакович мирился с этим городом (ведь он жил здесь достаточно долго), как его нервная и нестабильная натура справлялась с этим имперским ранжиром улиц?

До этого он в Ленинграде ни к кому не захаживал в гости и не знал, каковы настоящие старые питерские квартиры, какие лестницы к ним ведут, как они пахнут, есть ли лепнина на потолках, что видно из окон. Их с отцом жилплощадь на улице Куйбышева, хоть и находилась в самом центре, напротив Петропавловской крепости, которая всеми своими шпилями то возвышалась в их окнах, то, укутанная плотным туманом, полностью исчезала, всё же чисто питерской называться не могла. В ней ничего не напоминало о том, что Ленинград когда-то был Петербургом. Сталинский ампир призван был утвердить другой стиль, отменивший все прежние, лишить здания какой-либо архитектурной преемственности, набрав элементы из разных эпох, причудливо синтезировав их. Требовалось начать историю с нуля, но при этом первый аккорд взять мощно и полнозвучно, с колоннами, с большими балконами, с обилием сомнительных загогулин – в общем, со всем тем, что позже назовут архитектурными излишествами. Порой Арсению чудилось, что в их доме денно и нощно работает потаённый неслышный завод.

В квартире же Толоконниковых духи Питера жили в каждом сантиметре воздуха, в каждой трещинке лепнины на потолке, в каждой половице, в каждой дверной ручке. Позже Арсений вывел для себя, что город не тонет в болоте, на котором возведён, потому что всеми силами держится за свою историю, за всякий её след, за всякий её призрак, тайно сопротивляясь всем, кто его тащит в немилую ему сторону, только лишь делая вид, что поддался.

Побыв в обществе беззаботно веселящихся однокурсников, Арсений обнаружил, что всё это время рядом с ним существовал другой мир и что он напрасно этого мира сторонился. Его натура, выхолощенная и опустевшая сначала от тягот вундеркиндства, а потом от переживаний по поводу разлада в семье, широко распахнулась навстречу новым людям, так легко принявшим его в свой круг. Он вдруг осознал, что достиг такого возраста, когда вполне может ни перед кем не отчитываться. Эта мысль подействовала на него как инъекция странной свободы, где от раскрепощённости до безнаказанности расстояние в один необдуманный поступок, где будущее приближается к человеку так близко, что он не способен ни разглядеть его, ни оценить.